– Сейчас мы с тобой, друг мой Тампер, побеседуем с глазу на глаз, – сказал он. Его горло сдавило, и его собственный голос казался ему каким-то чужим. Почти что нечеловеческим. Норман почувствовал, что у него возникает эрекция. Но его это не удивило. Так было всегда, когда она бесился. Он швырнул пульт на диван и повернулся к Словику, который стоял, сгорбив спину, и из-под его толстых очков в роговой оправе слезы текли в три ручья. В этой своей полосатой футболке – из тех, которые должны носить только белые люди. – Нам с тобой надо поговорить, и очень серьезно поговорить. Очень серьезно. Ты мне веришь, дружище? Уж лучше поверь, мой тебе совет. Понял, мать твою?
– Пожалуйста, – пропищал Словик и протянул к Норману трясущиеся руки. – Пожалуйста, не делайте мне больно. Вы, наверное, ошиблись… наверное, вам нужен кто-то другой, а не я. Я ничем не могу вам помочь.
Но в итоге Словик ему помог. Причем неплохо помог. Только пришлось перейти в подвал, потому что под конец Норман начал кусаться, и даже звук телевизора, включенного на полную мощность, уже не мог заглушить вопли несчастной жертвы. Да, Словик вопил как резаный. Но в итоге он все же помог.
Когда веселье закончилось, Норман вернулся на кухню и нашел под раковиной упаковку мешков для мусора. Он оторвал от рулона один мешок и сложил туда стеганые рукавички и свою рубашку, в которой – в ее теперешнем виде – уже нельзя было показаться на улице. Он возьмет этот мешок с собой и выкинет где-нибудь по дороге.
Потом Норман поднялся наверх, в спальню Тампера. Он перерыл весь шкаф и нашел только одну более или менее подходящую вещь, которая бы налезла на его широкие плечи – старый застиранный свитер с эмблемой «Чикаго буллс». Норман положил свитер на кровать, пошел в ванную Тампера и включил душ Тампера. Горячая вода пошла не сразу, так что Норман еще успел заглянуть в аптечку Тампера. Там он нашел пузырек с адвилом и принял сразу четыре таблетки. Зубы болели, челюсти буквально сводило. Нижняя половина его лица была вся в крови, в волосах и мелких ошметках кожи.
Он встал под горячий душ и намылился мылом Тампера – «Ирландской весной», – напоминая себе, что мыло надо потом забрать и выкинуть в мусорный мешок. Он не знал, насколько ему помогут все эти предосторожности, потому что понятия не имел, сколько улик он оставил внизу, в подвале. В какой-то момент он как будто «отрубился» и перестал воспринимать происходящее.
Стоя под душем, Норман запел:
– Бродячая Роза… Бродячая Роза… где ты бродишь, бродячая Роза… никто не знает, никто… дикая роза, колючая роза… кто прижмет тебя, роза, к груди…
Он выключил воду, вышел из душа и посмотрел на свое бледное призрачное отражение в запотевшем зеркале над раковиной.
– Я прижму, – произнес он безо всякого выражения. – Я, вот кто.
Билл Стейнер уже поднял руку, чтобы постучать еще раз – он страшно нервничал и злился на себя за это; обычно он не психовал перед встречей с женщиной, а тут его просто трясло, – но тут Рози ответила из-за двери:
– Сейчас. Уже иду, подождите секундочку.
Голос не был встречвоженным или раздраженным. Слава Богу, подумал Билл. А то он уже испугался, что завалился не вовремя и может быть, вытащил девушку из ванной.
Черт возьми, что я вообще здесь делаю? – Он задался этим вопросом уже не в первый раз. Все это очень напоминает сцену из какой-нибудь старой дурацкой трагикомедии, совершенно убогой. Из тех, которые не «вытянет» даже талантище Тома Хэнкса.
Может быть, так все и было. Но это уже ничего не меняло. Женщина, которая заходила к ним в лавку на прошлой неделе, прочно застряла у Билла в памяти. И по прошествии дней ее образ не то что не потускнел, а вовсе даже наоборот. Билл не знал, что и думать. Но две вещи он знал абсолютно точно: никогда в жизни он не приносил цветы незнакомой женщине и в последний раз так нервничал перед свиданием, когда ему было шестнадцать лет.
Он уже слышал ее шаги с той стороны двери и вдруг заметил, что одна маргаритка вот-вот вывалится из букета. Он торопливо поправил цветок, а потом дверь распахнулась, и Билл увидел ту самую женщину, которая обменяла свое кольцо с фальшивым бриллиантом на плохую картину. Сейчас у нее были бешеные глаза, глаза человека, который готов убивать. Она держала руку над головой, а в руке была тяжелая жестяная банка с фруктовым компотом, кажется. Она замерла на месте, как будто ее раздирало два противоречивых желания: опустить банку на голову человеку, который стоял в дверях, или все-таки остановиться и сообразить, что это не тот человек, которого она ожидала увидеть. Уже потом Билл подумал, что это был, может быть, самый волнующий момент в его жизни.