– Да. Называется «Тейп Энджин».
– Ага, точно. Ну, в общем, он предложил, чтобы я заехал на студию к концу рабочего дня, чтобы мы все втроем сходили куда-нибудь выпить. Он так тебя оберегал, как отец родной. А когда я сказал, что никак не могу, он дал мне твой адрес, но заставил поклясться, что сперва я тебе позвоню. И я честно пытался тебе позвонить, Рози. Но твоего номера не было в справочной. Ты специально его не давала?
– Вообще-то у меня пока нет телефона. – Рози не то что сказала неправду, просто умолчала о правде. Конечно, она не давала свой номер в телефонную книгу. Она специально просила, чтобы его туда не включали. Это стоило тридцать долларов, и хотя у нее не было лишней тридцатки, она все-таки заплатила эти деньги, потому что ей совсем не хотелось, чтобы ее телефонный номер всплыл в полицейских компьютерах. Она знала, – потому что Норман часто ругался по этому поводу, – что полиции запрещается рыться в закрытых списках абонентов и просматривать номера, которых нет в телефонных книгах. Потому что это было незаконно, это было вмешательством в личную жизнь – нарушением права граждан на сохранение тайны, от которого люди отказывались добровольно, когда соглашались внести свой номер в открытые справочники. Суды в Америке категорически запрещали вмешательство в личную жизнь граждан, и Норман – как и большинство остальных полицейских, с которыми Рози познакомилась за годы своего замужества, – лютой ненавистью ненавидел все суды за то, что они хорошим ребятам мешали нормально работать.
– А почему ты не мог прийти в студию? Тебя не было в городе?
Билл взял со стола салфетку, развернул ее и аккуратно положил себе на колени. Когда он поднял глаза, Рози заметила, что что-то в его лице изменилось. Она почему-то не сразу сообразила, что именно, хотя это было очевидно: он покраснел.
– Наверное, мне не хотелось встречаться с тобой так, чтобы с нами еще кто-то был, – сказал он. – Когда ты в компании, по-настоящему с человеком и не поговоришь. А мне хотелось… ну… мне хотелось узнать тебя поближе.
– И вот мы сидим и беседуем, – тихо проговорила Рози.
– Да. Мы сидим и беседуем.
– Но почему тебе вдруг захотелось меня узнать? Почему тебе захотелось со мной увидеться? – Она на мгновение умолкла, но все же договорила: – То есть я для тебя все-таки старовата.
Билл озадаченно нахмурился, но потом решил, что это была шутка, и рассмеялся:
– Ага. Кстати, бабушка, сколько вам лет? Двадцать семь? Двадцать восемь?
Сначала ей показалось, что это он шутит – и шутит не слишком удачно, кстати, – но потом до нее дошло, что, несмотря на шутливый тон, он говорит очень серьезно. Он не пытается ей польстить, а просто высказывает очевидное, во всяком случае, очевидное для него. Когда Рози это поняла, она буквально опешила, и ее мысли снова смешались. И сквозь эту бессвязную мешанину более или менее явственно пробилась только одна мысль: теперь у нее совершенно другая жизнь, она нашла себе работу, у нее есть свой дом, но на этом перемены в ее жизни не кончились. Перемены только начинаются. Как будто все, что случилось до этого момента, было как предварительные толчки, а настоящее землетрясение начинается только теперь. То есть не землетрясение, а жизнетрясение. И неожиданно ей захотелось, чтобы это случилось быстрее. Ее охватило волнение, непонятное ей самой.
Билл открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут как раз подошел официант с их чаем. Билл заказал бифштекс, а Рози – мясо на углях по-лондонски. Когда официант спросил, как его приготовить, сильно прожаренным или с кровью, она чуть не сказала, что сильно прожаренным – она всегда ела говядину хорошо прожаренной, потому что так ее ел Норман, – но вовремя остановилась.
– С кровью, – сказала она. – Полусырое вообще.
– Отлично! – Официант произнес это так, как будто его действительно очень обрадовали слова Рози. А когда он ушел, Рози подумала, что любой официант, наверное, мечтает работать в таком замечательном месте, где любой заказ – это всегда отлично, прекрасно и лучше некуда.
Когда она повернулась обратно к Биллу, она увидела, что он по-прежнему смотрит на нее. У него были очень красивые глаза, волнующие, сексуальные. Они притягивали и тревожили.
– Что, это действительно было так плохо? – спросил он. – Твое замужество?
– Ты о чем, не понимаю, – смутилась Рози.
– Знаешь что. Я тебе расскажу один случай из жизни. Я встретил женщину. Она зашла в ломбард моего отца. Мы с ней поговорили всего минут десять, и она ушла, а со мной приключилась такая бредовая штука: я не могу ее забыть, эту женщину. Такое я видел только в кино и читал о таком в журналах, ну знаешь… из тех, что обычно лежат у врачей в приемной. Но я не верил, что такое бывает на самом деле. А тут вдруг – бабах, и случилось. Когда я ложусь спать и выключаю свет, я вижу ее лицо в темноте. Когда я обедаю, я думаю вовсе не о еде, а об этой женщине. Я… – Он умолк и встревоженно посмотрел на Рози. – Надеюсь, я тебя не пугаю.