– Значит, в субботу увидимся. И еще раз спасибо тебе за сегодняшний вечер.
Он на секунду задумался, и Рози показалось, что он хочет еще раз поцеловать ее, но он просто взял ее за руку и легонько ее пожал.
– Не за что.
Он развернулся и быстро сбежал вниз по лестнице, как маленький мальчик. Рози невольно задумалась о том, что Норман никогда не позволит себе такую мальчишескую порывистость – он либо лениво плетется, еле передвигая ногами, либо передвигается со стремительной, почти сверхъестественной скоростью. Она стояла в дверях, провожая Билла глазами. И только когда его тень на стене лестничного пролета скрылась из виду, она закрыла дверь, заперла ее на оба замка, а потом прислонилась спиной к двери и уставилась на картину.
Картина снова переменилась. Рози была в этом почти уверена.
Она прошла через комнату и остановилась перед картиной, заложив руки за спину и слегка наклонив голову вперед – точно в такой же позе, в какой изображают напыщенных меценатов или завсегдатаев музеев на карикатурах в журналах.
Да, теперь Рози видела, что, хотя размеры картины остались прежними, пространство внутри рамы снова расширилось. Справа, чуть в стороне от второго мраморного лица – того, что слепо смотрело вбок сквозь высокую траву, – теперь показался кусочек леса. Вернее, даже не леса, а просеки. Слева, за фигурой женщины на холме, появились голова и плечи маленького лохматого пони, который мирно щипал траву. Его глаза были закрыты шорами, и было похоже, что он запряжен в какую-то повозку – может, в двуколку, а может быть, в фаэтон или кабриолет. Саму повозку Рози не видела; она оставалась за рамкой (по крайней мере пока). Но она видела кусочек тени от повозки и еще одну тень, которая сливалась с первой. Рози показалось, что это была тень от головы и плеч человека. Может, там кто-то стоял – рядом с повозкой, в которую был запряжен маленький пони. Или, может…
Или, может, ты просто сошла с ума, Рози. Неужели ты вправду думаешь, что картина становится больше?! Или – если тебе больше нравится так – раздвигает свое пространство?
Бред какой-то. Но Рози действительно в это верила. Она это видела. И вот что странно: ей было не страшно. Волнительно – да, но не страшно. Она уже пожалела о том, что не попросила Билла взглянуть на картину и высказать свое мнение. Интересно, увидел бы он то, что видит она… или думает, что видит.
В субботу, пообещала она себе. Может быть, я спрошу у него в субботу.
Рози разделась и пошла в душ, а когда она встала над маленькой раковиной в своей крошечной ванной, чтобы почистить зубы на ночь, она и думать забыла про Розу Марену, женщину на холме. Она забыла про Нормана, про Анну и Пэм, про концерт «Индиго герлс» в субботу вечером. Она думала про сегодняшний ужин с Биллом Стейнером и пыталась восстановить в памяти каждую реплику их разговора, каждую секунду их общения.
Рози лежала в постели и уже засыпала, слушая сквозь полусон, как снаружи, в парке, стрекочут сверчки.
Она вдруг поймала себя на том, что вспоминает – но без боли и горечи, словно откуда-то издалека, – тот злополучный восемьдесят пятый год и свою дочь Кэролайн. «Благодаря» Норману никакой Кэролайн не стало. И ему было на это плевать. Пусть даже он тогда и согласился с робким предложением Рози, что Кэролайн – очень красивое имя для девочки. Для него это был просто зародыш – головастик, который сдох раньше, чем успел превратиться в лягушку. И если этот головастик был женского пола, как утверждала его жена от какой-то своей женской придури, ну так и что с того? Восемьсот миллионов китайцев кладут на это с прибором, как он частенько любил говорить.
Восемьдесят пятый – кошмарный год. Просто ужасный. Прожитый словно в аду. Она потеряла
(Кэролайн)
ребенка. Нормана едва не погнали с работы (и едва не привлекли к уголовной ответственности, как поняла Рози, хотя он ничего об этом не говорил), она попала в больницу со сломанным ребром, которое едва не проткнуло ей легкое, и – в довершение ко всем радостям – ее изнасиловали рукояткой теннисной ракетки. Именно в этот год у нее с головой стало твориться что-то не то. Она была и осталась рассудочной и здравомыслящей женщиной, но временами на нее «находило» и она становилась настолько рассеянной, что даже не замечала, что просиживает в своем винни-пухском кресле не пять минут, как ей кажется, а почти полчаса или что иногда она по семь-восемь раз на дню принимает душ, пока Нормана нет дома. Она просто забывала о том, что уже была в душе.