Рози взглянула на крошечный розовый цветок у себя на ладони и поднесла его к картине, чтобы сравнить цвета. Цвет совпадал идеально. И тут на нее что-то нашло. Вряд ли она сама соображала, что делает. Она поднесла ладонь к губам и тихонько подула. Она была почти уверена (нет, даже не так: в глубине души она была абсолютно уверена), что крошечный цветок клевера пройдет сквозь стекло и сквозь краску и останется там, в нарисованном мире, созданном неизвестным художником шестьдесят, или восемьдесят, или вообще сто лет назад.
Конечно, этого не произошло. Розовый цветок ударился о стекло (Рози вспомнила, что говорил Робби в первый день их знакомства: что картины, написанные маслом, обычно не закрывают стеклом), отскочил и упал на пол, как кусочек папиросной бумаги, скатанной в маленький шарик. Картина, может быть, и волшебная. Но стекло ее закрывало самое обыкновенное.
Тогда как оттуда проникли сверчки? Ты ведь действительно думаешь, что сверчки появились оттуда, правда? Что сверчки и цветок клевера выпали из картины?
Да, она именно так и думала. Как бы бредово это ни звучало. Она прекрасно отдавала себе отчет, что, когда она выходит из дома и общается с другими людьми, ей бы в голову не пришло ничего подобного. В крайнем случае она бы решила, что это полная ерунда и благополучно бы обо всем забыла. Но сейчас, наедине с собой, она именно так и думала: что сверчки выпрыгнули из травы у ног светловолосой женщины в мареновом хитоне. Что каким-то непостижимым образом они перенеслись из мира Розы Марены в мир Рози Макклендон.
Но как такое возможно? Не могли же они, в самом деле, просочиться сквозь стекло?!
Нет. Разумеется, нет. Это глупо, и все же…
Ее руки слегка дрожали, когда она снимала картину со стены. Она отнесла картину на кухню и поставила на кухонный стол лицевой стороной к стене. Надпись углем на обратной стороне совсем размазалась. Если бы Рози не знала, что там написано – РОЗА МАРЕНА, – сейчас она вряд ли смогла бы разобрать слова.
Она нерешительно прикоснулась к плотной коричневой бумаге, которой была затянута обратная сторона рамки. Ей вдруг стало страшно (может быть, ей было страшно и раньше, просто теперь она начала это осознавать). Она проткнула бумагу ногтем, и бумага разорвалась с оглушительным треском. По-настоящему оглушительным. А когда Рози проткнула бумагу в нижней части картины, там, где бумага заходила под рамку, ее палец наткнулся на что-то твердое… и объемное…
Она нервно сглотнула. В горле так пересохло, что было больно глотать. Она открыла верхний ящик кухонного стола – при этом она не чувствовала руки, – достала острый разделочный нож и медленно поднесла его к бумаге с обратной стороны картины.
Не делай этого! – завопила миссис Сама Рассудительность. Не делай этого, Рози. Ты же не знаешь, что там, внутри.
Рози почти прикоснулась острием к бумаге, но потом отложила нож, взяла картину в руки и внимательно изучила нижнюю перекладину рамки. Попутно она заметила, что у нее дрожат руки. По рамке шла длинная и глубокая трещина – почти четверть дюйма в самой широкой части, – но это Рози не удивило. Она вернула картину обратно на стойку и, придерживая ее правой рукой, взяла в левую – в свою «рабочую» руку – нож и вновь поднесла его к бумаге с обратной стороны.
Не надо, Рози. Миссис Сама Рассудительность уже не вопила, она тихо стонала. Не надо, пожалуйста. Оставь все как есть. Это был вздорный совет. Очень плохой совет. Если бы Рози его послушалась еще тогда, в самом начале, она бы и по сей день жила с Норманом. Или умирала с Норманом, что было вернее.
Она разрезала бумагу вдоль нижней перекладины рамки – в том месте, где она раньше нащупала какие-то непонятные вздутия. На кухонный стол вывалились сверчки. Целых шесть штук: четверо дохлых, пятый еще шевелился, но явно на последнем издыхании, зато последний, шестой, был вполне бодр и весел – он принялся резко скакать по столу, пока не свалился в раковину. Вместе со сверчками на стол высыпалось несколько смятых травинок и розовых цветков клевера… и обрывок сухого листа. Рози взяла его со стола и поднесла к глазам. Это был дубовый лист. Совершенно точно.
Не обращая внимания на отчаянные завывания миссис Сама Рассудительность, Рози осторожно надрезала бумагу с обратной стороны картины по всему периметру вдоль рамки. Потом она убрала бумагу, и на стол высыпалось еще несколько «даров природы». Несколько муравьев (почти все дохлые, но три-четыре еще шевелились и даже пытались ползти), пухлое тельце мертвой пчелы, несколько белых лепестков ромашки – такой, на которой обычно гадают, обрывая лепестки: любит – не любит, – и два-три волоска, жестких и светлых. Рози осторожно собрала волоски и внимательно изучила их на свету. А когда она поняла, что это за волоски, ей стало не по себе. Она вся дрожала, как дрожит шаткая лестница под тяжелыми шагами. Ее правая рука, которой она придерживала картину, невольно сжалась еще сильнее. Рози ни капельки не сомневалась, что, если она отнесет эти волоски ветеринару и попросит его посмотреть на них под микроскопом, он ей скажет, что это шерсть пони. А если точнее, то это шерсть одного маленького и лохматого пони, который сейчас щиплет траву на высоком холме в другом, нарисованном мире.