Кажется, я схожу с ума, совершенно спокойно подумала Рози. Именно Рози, а не миссис Сама Рассудительность. Мысль всплыла из самых глубин ее существа – самого средоточия ее «я». Безо всякой истерики или паники. Это была просто мысль – рассудительная и спокойная, разве что чуточку удивленная. Рози смутно подозревала, что именно так – рассудительно и спокойно – старые люди размышляют о смерти и принимают ее неизбежность.
Но было одно небольшое «но». По-настоящему Рози не верила в то, что сходит с ума. Это был не тот случай, когда ты вынужден во что-то верить, потому что ничего другого не остается: например, когда врач говорит тебе, что у тебя неизлечимая болезнь – скажем, последняя стадия рака, – и тебе приходится в это верить и как-то с этим мириться. Она срезала бумагу с обратной стороны картины, и из-под бумаги выпала горстка травы, волосков и насекомых – в основном дохлых, но и живых тоже. Ну и что в этом странного? Пару лет назад Рози читала в какой-то газете заметку про женщину, которая совершенно случайно обнаружила целую пачку вполне ликвидных ценных бумаг под картонкой на обратной стороне старого семейного портрета. По сравнению с такой «запредельной» находкой пару дохлых жучков вряд ли можно считать проявлением потусторонних сил.
Но не все были дохлыми, Рози. И клевер был свежим, и трава была свежей, еще зеленой. Правда, лист был сухим, но ты сама знаешь, почему он сухой…
Потому что он был сухим еще там. На картине было лето, но ведь даже в июне в траве иногда попадаются сухие листья, оставшиеся с прошлой осени.
Поэтому я повторяю для тех, кто не понял: я схожу с ума.
Но вот в чем загвоздка. Все эти штуковины были здесь, на ее кухонном столе. Трава, цветы и букашки.
Штуковины.
Не какие-то галлюцинации или видения, а вполне материальные штуки, которые можно потрогать руками.
И еще одна вещь, над которой, наверное, стоило бы подумать. Вот только Рози боялась об этом думать. Картина с ней разговаривала. Не в том смысле, конечно, что Рози мерещились какие-то голоса. Но еще там, в ломбарде, когда она только увидела эту картину, она поняла, что картина ее притягивает и зовет. На обратной стороне стояло ее имя. (Рози, а по-настоящему все-таки Роза, еще тогда поразилась этому совпадению.) А вчера она потратила целых пятьдесят долларов – гораздо больше, чем могла себе позволить, – чтобы сделать себе такую же прическу, как у женщины на картине.
Охваченная внезапной решимостью, Рози просунула лезвие ножа под верхнюю часть рамы и надавила на ручку ножа, как на рычаг. Она бы сразу остановилась, если бы почувствовала сильное сопротивление – это был ее единственный нож-резак, и ей совсем не хотелось его сломать, – но гвоздики, скреплявшие раму, поддались на удивление легко. Она сняла верхнюю перекладину рамы, придерживая свободной рукой стекло, чтобы оно не упало на стол и не разбилось. Из-под рамы вывалился еще один дохлый сверчок. Рози взяла в руки голый холст. Теперь, без рамки и без картонной подкладки, можно было точнее определить его истинные размеры – дюймов тридцать в длину и около восемнадцати в ширину. Рози осторожно провела пальцем по давно высохшей масляной краске, ощущая под кожей крошечные неровности и шероховатости и даже тончайшие бороздки, оставленные кистью художника. Это было интересное ощущение, как будто даже слегка жутковатое, но в нем не было ничего сверхъестественного: ее рука не прошла сквозь холст в мир, заключенный в картине.
Пронзительно зазвонил телефон. Вчера Рози все-таки купила себе аппарат и подключила его к розетке, и вот теперь телефон зазвонил в первый раз. Громкость была включена на максимум, и неожиданный резкий звонок напугал Рози до полусмерти. Она вскрикнула и невольно дернулась, так что едва не проткнула холст пальцем.