Для Нормана не существовало никаких «разведок на местности». Свой подход Норман определял так: рыбку надо ловить исключительно на блесну. Когда ты понимаешь, что ничего уже не понимаешь, и у тебя настает полный ступор, ты отрываешь задницу от стула и едешь в любое место, так или иначе связанное с тем делом, над которым ты в данный момент работаешь. Ты очищаешь свои мозги от всех посторонних мыслей и смотришь вокруг, не думая вообще ни о чем и не заморачиваясь с бесполезными версиями и недоношенными предположениями, которые в данном случае только мешают. Это можно сравнить с состоянием безмятежного рыбака, который сидит в лодочке посреди озера и ждет, пока рыба не клюнет на блесну. Он забрасывает свою удочку, сматывает леску, снова забрасывает, снова сматывает… и так час за часом. Чаще всего он вообще ничего не выуживает. Иногда попадается всякая лабуда: ветка дерева, или резиновая калоша, или какая-нибудь рыбёха, которой побрезгует даже голодный енот.
Но иногда на крючок попадается очень даже достойная рыбка.
Норман надел очки и бейсболку, свернул налево на Харрисон-стрит и зашагал в направлении Дарем-авеню. До квартала, где располагались «Дочери и сестры», было целых три мили – далековато для пешей прогулки, – но Норман не имел ничего против. Как раз будет время, чтобы проветрить мозги и освободить свою голову от посторонних мыслей. И когда он подойдет к дому номер 251 по Дарем-авеню, он будет как чистый лист фотобумаги, готовый воспринять любые идеи и образы – просто воспринять, а не пытаться подстроить их под свои собственные измышления. Предвзятые мнения только мешают. Отсюда вывод: чтобы тебе ничего не мешало, не забивай себе голову праздными измышлениями.
Карта города, купленная за баснословные деньги в киоске отеля, лежала у Нормана в заднем кармане, но он обратился к ней только раз. Он пробыл в этом городе меньше недели, но уже разобрался в его географии и ориентировался здесь значительно лучше, чем Рози. И дело не в том, что, как и любой полицейский, он развивал свою память специально. Хорошая память была у него от природы.
Вчера утром Норман проснулся – кстати, проснулся он совершенно разбитый, у него болели руки и плечи, ныло в паху, ломило челюсти, и рот открывался только наполовину (когда, вставая с постели, Норман попробовал зевнуть, он едва не заорал от боли) – с мыслью о том, что он, может быть, несколько перестарался. Может быть, и не стоило связываться с этим Питером Словиком (он же кролик Тамперштейн, он же самый потрясный еврей в нашем городе). Может быть, это была ошибка. Насколько серьезная – трудно сказать, потому что Норман не помнил практически ничего из того, что творил в доме Словика. Но кажется, он действительно совершил ошибку. К тому времени, когда Норман спустился вниз, чтобы купить газету, он твердо решил для себя, что никаких «может быть» в данном случае быть не может. «Может быть» – это словечко для слабаков и слюнтяев. Таков был его твердый жизненный принцип. А усвоил он это еще подростком, когда мать ушла от отца и отец начал бить его по-настоящему, смертным боем.
Он купил газету в киоске в холле и быстро просмотрел ее еще в лифте, пока поднимался к себе на этаж. Про Питера Словика не было ничего, но Нормана это не успокоило. Вполне может быть, что тело Тампера обнаружили слишком поздно и просто не успели дать эту новость в утренний выпуск газет. Также не исключено, что тело так и лежит там, где Норман его оставил (или считал, что оставил, мысленно поправился он; он же практически ничего не помнит, так что ни в чем нельзя быть уверенным): в подвале, за баком водонагревателя. Но парни типа Тампера – парни, которые трудятся в сфере общественного обслуживания и исполняют целую кучу обязанностей, у которых полно друзей, сердобольных и чутких по самое не хочу, – обычно так просто не исчезают. Кто-то обязательно заметит его отсутствие. Кто-то забеспокоится, кто-то решит заглянуть в его аккуратную кроличью норку на Беудри-плейс, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. И в конце концов кто-то заглянет в подвал, и там – за баком водонагревателя – его будет ждать неприятный сюрприз.