Она внимательно слушала его, смотря суженными глазами: — Можете говорить все, что хотите. Но, на сей раз вы не победите.
Откуда-то, с крыла сцены, сделанной из тонких досок, он услышал музыкантов Доррана, настраивающихся для третьего Акта.
Его темные черты, казалось, становились еще более серьезными, но его голос содержал едва заметное бормотание. — Итак, вы заблокировали вступление и кульминационный момент. Начало и конец. Реальная проблема наступает сейчас — сколько, и в каком виде — в середине? Большинство начинающихся убийц просто сдались бы в этих мешающих трудностях. Некоторые стали бы стрелять в момент, когда Анна парит в саду белой розы. По моему мнению, однако, рассматривая богатство материала, присущего вашей композиции, такое упрощение было бы непростительно примитивным и броским, если даже не вульгарным.
Марфа Жак моргнула, как бы пытаясь прорваться через некое неопределенное заклинание, которое было соткано вокруг неё. Затем она коротко рассмеялась. — Продолжайте. Я ничего не пропущу. Только когда я должна разрушить «Вия»?
Художник вздохнул. — Вот видите? Ваш единственный интерес — результат. Вы полностью игнорируете способ выполнения. Действительно, Марфа, я склонен думать, что вы могли бы показать большую проницательность в вашей первой попытке серьезного искусства. Теперь, пожалуйста, не поймите меня неправильно, дорогая. Я очень уважаю вашу непосредственность и энтузиазм; конечно, они совершенно необходимы, когда имеешь дело с избитыми темами, но безудержное рвение не заменяет, ни метода, ни искусства. Мы должны найти и использовать вспомогательные темы, переплетающиеся в тонком контрапункте с главными мотивами. Самая очевидная незначительная тема — непосредственно балет. Этот балет — самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видел или слышал. Однако вы можете придать ему такие силу и размах, о чем Анна даже не подозревает, просто смешав его с вашей собственной работой. Все дело в том, чтобы выстрелить в нужный момент. Он обворожительно улыбнулся. — Я вижу, что вы начинаете оценивать потенциальные возможности такого невольного сотрудничества.
Женщина изучила его прищуренными глазами, и медленно сказала: — Вы — великий художник и омерзительный зверь.
Он улыбнулся еще более дружелюбно. — Ограничьте, пожалуйста, ваши оценки вашими областями компетентности. Вы не имеете, пока еще, достаточной базы, чтобы оценить меня как художника. Но давайте возвратимся к вашей композиции. Тематически, она, скорее, мне нравится. Форма, темп и оркестровка безукоризненны. Все это адекватно. И сама адекватность осуждает ее. Можно обнаружить определенное количество неуверенной имитации и сверхвнимания в методике, обычной у художников, работающих в новой среде. Сверхосторожные искры гения не воспламеняют нас. Художник не вкладывает в работу свою индивидуальность. И средство столь же просто, как диагноз — художник должен проникнуть в свою работу, обернуть ее вокруг себя, доискаться до сути уникальной сущности своего сердца и ума, так, чтобы оно вспыхнуло и показало его душу, даже через завесу неидиоматической методики.
Мгновение он послушал музыку, доносящуюся снаружи. — Как Анна написала в своей музыкальной партитуре, пробел в тридцать восемь пауз предшествует моменту падения соловья, умирающие на шипе. В начале этой тишины вы можете запустить ваши девятнадцать субуравнений в вашей маленькой жестяной коробке, выполненной в стиле аудио Фурье. Вы могли бы даже направить уравнения в громкоговорящую систему, если наше устройство способно к дистанционному управлению.
В течение долгого времени она расчетливо оценивала его. — Я, наконец, думаю, что я понимаю вас. Вы надеялись ослабить меня вашей дикой, сверхусиленной иронией, и заставить меня передумать. Таким образом, вы не животное, и даже притом, что я вижу вас насквозь, вы — даже больший художник, чем я сначала вообразила себе.
Он наблюдал, как женщина сделала ряд регулировок на панели управления черной коробки. Когда она посмотрела снова, ее губы были вытянуты, как твердые фиолетовые горные хребты.
Она сказала: — Но было бы слишком жалко позволить такому искусству пропасть впустую, особенно когда оно поставлено автором «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка». И Вы будете потворствовать тщеславию музыканта-любителя, если я запущу свою первую композицию Фурье фортиссимо.
Он ответил на ее улыбку своей мимолетной улыбкой. — Художник никогда не должен приносить извинения за самолюбование. Но контролируйте свои действия. Анна должна прижать шип белой розы к груди через тридцать секунд, и это будет вашим сигналом заполнить первую половину тридцати восьми пауз пробела. Вы ее видите?
Женщина не отвечала, но он знал, что ее глаза с лихорадочной интенсивностью следовали за балетом на невидимой ему сцене и за дирижерской палочкой Доррана за пределами сцены.
Музыка плавно остановилась.
— Пора!— прошипел Жак.
Она щелкнула выключателем на коробке.
Они слушали, словно замороженные, как включилась и заревела многоголосая система местного оповещения, во все стороны от «Вия Роза» на расстоянии двух миль.
Звук «Скиомния» был холодным, металлическим, как жестокое потрескивание льда, который внезапно услышали в интимном тепле очарованного сада, и казался насмешливо щебечущим, хорошо зная о волшебстве, которое разбивалось вдребезги.
Поскольку он гремел и визжал вверх по жесткой тональной лестнице, то казалось, что голос кричал: — Дураки! Оставьте эту ребяческую ерунду и следуйте за мной! Я — Наука! Я — ВСЕ!
И Рюи Жак, смотря в лицо предсказательницы Бога Знания, впервые в своей жизни сознавал о возможности полного поражения.
Пока он смотрел в нарастающем ужасе, ее глаза немного закатились вверх, как бы поддержанные неким непреодолимым внутренним огнем, который пропускали бледные прозрачные щеки.
Но так, же внезапно, как и появились, девятнадцать аккордов закончились, а затем, словно подчеркивая окончательность этого насмешливого манифеста, вокруг его мира начало возникать жуткое звуковое остаточное изображение тишины.
На целую вечность ему показалось, что он и эта женщина остались одни в мире, что она, подобно какой-то злой ведьме, своим какофоническим творением навсегда заморозила тысячи невидимых наблюдателей за тонкими стенами кулис сцены.
Странная, но все, же простая вещь сломала ужасную тишину и восстановила здравомыслие, уверенность, и волю к сопротивлению мужчины — где-то далеко захныкал ребенок.
Дыша так глубоко, как позволял ему близкий паралич, художник пробормотал: — Теперь, Марфа, через мгновение, я думаю, вы услышите, почему я предложил вам запустить радиовещание Фурье. Я боюсь, что Наука была когда-то мо…
Он так и не закончил, а ее глаза, которые кристаллизовались в вопросительные знаки, так и не выстрелили.
Вздымающаяся приливная волна звука поглотила «Вия», очевидно не имеющая никакого человеческого источника и никакого человеческого инструмента.
Даже он, который в какой-то мере подозревал, что его ждет, теперь обнаружил, что его паралич снова стал полным. Как и женщина-ученый, сидящая напротив него, он мог только сидеть в неподвижном благоговейном страхе, с остекленевшими глазами, отвисшей челюстью и прилипшим к нёбу языком.
Он знал, что сердечные струны Анны Ван Туйль были едины с этим могучим морем песни, и что она черпала свой экстатический тембр из гулких завитков этого богоподобного разума.