‘ Но в монастыре! Сказал Хьюстон, его страдания никоим образом не уменьшились от этой рационализации. – Как ты можешь одобрять...
‘Ах, хорошо. Это, конечно, приводит к определенным трудностям. Люди там довольно преданы этому – естественно: у них так мало альтернативных удовольствий. И, конечно, в принципе их не должно быть. Это означает, что три женщины должны постоянно находиться в движении, чтобы сделать аборт. ’
Эта информация вызвала такие новые ужасы, что Хьюстон потерял всякое желание заниматься этим. Он молча посмотрел на герцога, взял свой стакан с виски и залпом осушил его. Герцог налил ему еще.
Он сказал, слегка обеспокоенный: ‘Знаете, вам не следует особенно беспокоиться о ... о ком–либо здесь. Это может быть очень опасно для вас. Ты никогда не узнаешь так много, старина чеп.’
Но было кое-что, чего герцог тоже не знал. На другой день Он сказал: ‘Изумруды? О, они часть довольно красивой легенды. Предполагается, что дьяволица бесконечно плакала по обезьяне и так горько, что в конце концов часть ее слез превратилась в изумруд. Обезьяна приходит раз в год, чтобы, так сказать, высушить их.’
‘Она, должно быть, долго плакала. Здесь много изумрудов.’
‘ Есть, старина чеп? Ты не должен говорить мне, ты знаешь. Я не хочу знать. Никто не должен, кроме совета монастыря и губернатора провинции.’
‘Откуда они на самом деле пришли?’
‘ Из шахты. В холме, на котором был построен монастырь, раньше была очень богатая жила. Несколько сотен лет назад, во времена Третьего Тела, произошло землетрясение, и общее мнение было таково, что демоны были расстроены из-за горных выработок. Настоятельница запечатала шахту и построила над ней – она была потрясающим строителем. Она воздвигла три высших монастыря и восстановила святилище на острове. Она была той, кто ввел Второй фестиваль.’
‘Где находилась шахта?’
- Никто не знает, старина чеп. Раньше была история – я помню, как мой дедушка рассказывал мне ее, – что она ушла под озеро и что там было погребено много чепсов, но я не думаю, что в ней что-то есть. Можно было бы ожидать, что она вернется в холм. Но теперь нет никаких следов – совсем никаких. ’
Хьюстон не потрудилась сказать ему обратное.
Он не видел Мэй-Хуа в течение недели после возвращения, потому что у него было две недели на размышления, и ему казалось, что герцог не сказал ничего, кроме правды. Он не знал ни этой страны, ни этих людей и не думал, что когда-нибудь узнает.
Она была очаровательной молодой китаянкой, не похожей ни на одну женщину, которую он когда-либо встречал, по своим чертам лица и грации. Но теперь, когда он был вдали от нее некоторое время, он думал, что может видеть ее в перспективе; и то, что он увидел, ему не понравилось.
Она была выбрана для жизни в священной проституции; это должно было стать всей ее жизнью, и она никогда не могла отказаться от этого. Он не должен был играть никакой роли в этой жизни, и, пытаясь найти ее, он, как сказал герцог, подвергал опасности не только себя, но и других. Он был без ума от нее и от созданного им образа: бледной китайской розы, взращенной в тени, чего-то безмерно драгоценного и безмерно хрупкого. Но теперь он видел в ней объект, прекрасный, но больной, отвратительное существо, нездорово растущее на навозной куче.
Он не хотел ни чинуши, ни навозной кучи. Он очень хотел уйти от обоих. Он понял, что для этого он должен оставаться невовлеченным и избегать неприятностей до конца этого опасного года; и он предложил это сделать.
Мэй-Хуа посылала за ним дважды в течение этой недели. Он не ответил. В третий раз Маленькая Дочь тяжело навалилась на него, когда он рисовал.
Она сказала: ‘Трулку, Мать послала меня в последний раз’.
‘Это бесполезно, Маленькая дочь. Ты знаешь, что это бесполезно.’
‘Она может заставить тебя, если захочет. Она умоляет вас не заставлять ее принуждать вас. ’
‘Маленькая дочь, Мать не нуждается во мне’.
‘У нее есть потребность, трулку’.
"Ты знаешь, что это неразумно’.
"Я знаю, что это неразумно. Но приди. Я тоже прошу тебя.’