Закончили они к самому концу апреля – а у отсутствующих к этому времени завершился карантин. Тепло в тот год наступило рано, и доктор Алек мог, не подвергая себя опасности, вернуться из путешествия, которое грозило стать для него последним. Ни одному из членов семьи не отказали в праве присутствовать при этом грандиозном событии. Кэмпбеллы явились отовсюду, презрев строго противоположные указания, ибо больной не успел окрепнуть и волнение ему было противопоказано. Казалось, сам ветер разнес по миру благие вести – накануне вернулся из плавания дядя Джем; Уилл и Джорди отпросились в увольнение, Стив, если бы потребовалось, переубедил бы всех своих преподавателей, а дядя Мак и Арчи произнесли в один голос:
– Сегодня контора закрыта.
Тетушки, понятное дело, разоделись в пух и прах, увещевали друг друга соблюдать сдержанность и при этом начинали громко кудахтать по малейшему поводу. Мучительнее всех этот день переживал Джейми – он прямо-таки разрывался между стремлением вести себя добронравно и неодолимым порывом орать во всю силу легких, ходить колесом и носиться по всему дому. Пережить этот сложный период ему позволили лишь периодические визиты на конюшню, где он, дабы выпустить пар, ревел медведем и плясал джигу, к величайшему неудовольствию толстых старых лошадей и парочки смирных коров.
Но самое нетерпеливое сердце трепетало в груди у Розы – она расхаживала по дому, расставляя повсюду весенние цветы, молчаливая, но лучащаяся счастьем, – тетушки, наблюдая за ней, тихо говорили друг дружке:
– Правда же она прелестна, как ангел?
Если ангелы действительно носят светло-зеленые платья и украшают волосы первоцветами, если лица у них исполнены радости и покоя, а большие глаза сияют внутренним светом и делаются оттого особенно прекрасны, то Роза воистину напоминала ангела. А вот чувствовала она себя женщиной, и неспроста, потому что жизнь ее наполнилась особым смыслом: нынче домой возвращались дядя, подруга и возлюбленный. Можно ли просить о большем? вот разве что о даровании силы предстать перед всеми ними именно такой, какой они ее считают, и отплатить за любовь столь же верной, чистой и сильной любовью. Среди портретов в вестибюле висел и портрет доктора Алека – его вскоре после заграничной поездки написал Чарли в одном из недолгих приступов вдохновения. Портрет вставили в красивую раму и поместили на почетное место, оплели зелеными венками, а снизу поставили индийский сосуд, в котором ослепительным каскадом сияли тепличные цветы, присланные Китти. Роза как раз поправляла их напоследок, а Дульча поблизости тихо восхищалась букетиком «найциссиков» – и тут перестук колес заставил Розу броситься к двери. Она твердо решила первой поздороваться, первой ринуться в объятия, но когда увидела за дверцей экипажа переменившееся лицо, увидела изможденное тело – дядю несли по лестнице все его племянники, – она застыла и не тронулась с места, пока Фиби не заключила ее в объятия и не прошептала – причем в голосе ее слезы мешались со смехом:
– Я это совершила ради тебя, душечка, только ради тебя!
– Ах, Фиби, никогда больше не говори, что ты чем-то нам обязана! Мы у тебя в неоплатном долгу. – Роза только это и успела сказать, пока они стояли, соприкасаясь и щеками, и сердцами, слишком переполненные счастьем, чтобы сыпать словами.
Стук колес услышала и бабушка Биби и, когда все дружно переполошились, надела очки вверх ногами, схватила кружевную салфетку вместо носового платка и произнесла настолько внушительно, насколько позволяло всеобщее возбуждение:
– А ну цыц! Все стойте, где стоите, позвольте мне поприветствовать Алека. Помните: он еще слаб, не суетитесь, не мельтешите – будьте как я.
– Да, конечно, бабушка, – откликнулся нестройный хор, но просить о спокойствии было столь же бессмысленно, сколь и приглаживать перья в ветреный день; неодолимый порыв вынес всех внуков в вестибюль, и там им предстала бабушка Биби, прекрасно иллюстрировавшая предложение не мельтешить: вовсю размахивая салфеткой, она ринулась доктору Алеку в объятия, рыдая и хохоча на истерической нотке, – превзойти ее не удалось даже тетушке Саре.