Фиби придерживала Розу за плечи и пристально смотрела ей в лицо – так, что Роза даже слегка отшатнулась: черные глаза Фиби полыхали, и было нечто несказанно величественное в этой девушке, которая внезапно превратилась в женщину. Ответить на столь порывисто заданный вопрос можно было без всяких слов, ибо Роза поставила себя на место Фиби, резко втянула воздух и в силу собственной гордости без обиняков отчеканила:
– Нет, не смогла бы!
– Я знала, что ты так ответишь, так помоги мне исполнить мой долг. – Всю холодность Фиби как рукой сняло, и она судорожно прижала свою юную хозяйку к груди, утешенная ее сочувствием, прорвавшимся сквозь беспощадную откровенность слов.
– Помогла бы, если бы знала как. Ну давай же, расскажи подробнее. – Роза уселась в большое кресло, в которое они когда-то помещались обе, и протянула подруге руки, готовая оказать ей любую помощь.
Фиби же отказалась садиться на привычное место, она, будто на исповеди, встала на колени на коврик, оперлась локтем о кресло и в совсем незамысловатых словах изложила историю своей любви.
– Я лишь недавно догадалась о том, что он ко мне небезразличен. Думала, он интересуется тобой, и даже когда поняла, что ему нравится слушать мое пение, все считала – это потому, что ты мне аккомпанируешь, так что старалась как могла и радовалась твоему будущему счастью. А потом прочитала правду в его глазах. Осознала свое поведение и ужаснулась. Он ведь ничего не говорил, и я решила, что он считает – а ведь так оно и есть, – что я не гожусь ему в жены, и, значит, никогда не объяснится. Меня это только радовало, и тем не менее я испытывала гордость, и, хотя я ни на что не надеялась и ни о чем не просила, мне хотелось ему показать, что я наделена самоуважением, помню, в чем мой долг, и способна, как и он, слушаться голоса совести. Держалась в сторонке. Собиралась уехать при первой возможности и дала себе слово, что хорошо выступлю на концерте, чтобы он не стыдился бедной Фиби и единственного ее дарования.
– Так вот почему ты так странно себя вела – предпочла уйти в одиночестве и отказалась от всякого нашего содействия? – догадалась Роза, только теперь поняв, что творилось у Фиби в душе.
– Да, я хотела все сделать сама, чтобы никому не быть обязанной своим успехом, если я его добьюсь, даже лучшей своей подруге. Это было дурно и глупо, и первый мой ужасный провал стал мне наказанием. Ах, Роза, как я перепугалась! Дыхание сбилось, перед глазами все плыло, все эти бесчисленные лица придвинулись совсем близко, я и взглянуть на них не решалась. Если бы не те часы на стене, я бы и вовсе не допела до конца, а когда допела, сама не помня, что исполняю, одного твоего сокрушенного взгляда оказалось довольно, чтобы я поняла, что провалилась.
– Но, Фиби, на деле я улыбалась по возможности мило, потому что знала – ты просто напугана! – решительно возразила Роза.
– Да, верно, но в улыбке твоей было столько жалости, а не гордости, которой я ждала, что я забилась в этот темный уголок возле органа – и мне хотелось просто себя убить. Как я злилась, как страдала! Сжала зубы, стиснула кулаки и дала себе слово, что следующую арию исполню как положено, а если нет, в жизни не спою больше ни ноты. К моменту выхода я уже впала в полное отчаяние и была готова почти на все, ведь помнила, что он сидит в зале. Плохо помню, как все прошло, самой мне казалось, что я вся превратилась в голос, отпустила себя, попыталась забыть обо всем, кроме одного: в зале сидят два человека, которых я не могу разочаровать, даже если умру к концу выступления.
– Ах, Фиби, ты выступила великолепно! Я едва не расплакалась, и какое счастье было увидеть, что ты снова стала самой собой!
– А что он? – прошептала Фиби, полускрыв лицо за подлокотником кресла.
– Он ни слова не сказал, но я видела, как у него дрожат губы, как сияют глаза, – было ясно, что он счастливее всех, кто сидит в этом зале, и я не сомневалась: он считает, что ты более чем достойна стать его женой, и намерен в ближайшее время с тобой объясниться.
Фиби немного помолчала, видимо, для нее большой успех затмил малый, а еще ее утешала мысль, что Роза права.