-Совсем обалдела? – Федор выразительно покрутил пальцем у виска. - Ты его когда-нибудь с места сдвинуть пыталась? Да его и Нап-то не таскает, а он не нам с тобой чета… Что, думаешь, никто бы не обратил внимания, как по улице эдакий шкаф втроём волокут?
Ася пожала плечами. Она не знала насчет внимания и судила по себе. Если бы ее голова была занята какими-то отвлеченными вещами, так не то, что шкаф – и целый мебельный склад бы ее не отвлек.
-Если же Жук и исчез, то для этого должна быть веская причина, ты согласна? Ну, вот давай подумаем… Он пропал. Что это мог бы быть за повод?
Они переглянулись, и каждый подумал об одном и том же. Толкаясь локтями, они влетели обратно в здание, оставляя на недавно мытом кафельном полу мокрые следы.
-Девушка, - выпалил Федор, наваливаясь на стойку грудью, - а Бонапарт сегодня куда-то катался?
-С утра уж, - кивнула та.
-Куда?!
Потом было много беготни и толкотни в автобусе. Ася нервничала, а Федор все думал, зачем они едут и что станут делать, когда доберутся. Зазвать с собой еще ребят в погонах? Но что им сказать? То, что Жук сбежал с утра пораньше еще не аргумент. А вдвоем – ну что они могут сделать вдвоем?
Ветер снова менялся. Федор почти что воочию представлял себе флюгер их судьбы, вертящийся бессистемно на коньке крыши…
На нужной остановке они вышли и побрели по дорожке, обсаженной елочками, весьма пасторальной с виду. Здесь было предместье – официально, еще город, на самом деле, но больше, все же, похожий на поселок из пригородных коттеджей. Номер, названный в регистратуре, засел в голове намертво – Федор полагал, что и через полсотни лет, когда его хватит старческий маразм, склероз и Альцгеймер, он забудет все, кроме этого номера.
Заветные ворота нашлись нескоро – фигурные, наверняка дорогущие, с наружной камерой на турели – Федор такие только в кино и видел. За оградой можно было видеть ровные, расчищенные от снега дорожки, декоративные клумбы, по зиме накрытые брезентом и ровно остриженные, похожие на шишки, кустики туи. Одним словом, за воротами был какой-то совершенно иной, киношный же, мир. Зато перед воротами стояла простая и понятная машина с мигалкой, а в ней на водительском месте сидел и апатично курил смутно знакомый сержант. На выпаленный ему торопливый вопрос он так же апатично ткнул тлеющим кончиком сигареты в сторону. Поглядев туда, команда импровизированных спасателей обнаружила обоих братьев – стоя под стеночкой, они оживленно спорили. И изумились ужасно, увидев перед собой знакомые лица. Вопрос «Что вы здесь делаете?» застыл в их глазах – впрочем, ненадолго.
-Вот, - сделал жест в их сторону Бонапарт. – Типичный le doigt du destin… Как это по-вашему? Перст судьбы. Пожалуйста, все как ты и просил!
Жуков поднял руки ладонями вверх и поглядел в небеса, как будто призывал некие высшие силы быть свидетелями того безобразия, которое творит его названый брат. Из этого же положения он перевел взгляд на незваных помощников.
-Неизменно провиденье: что не должно, не придёт… - выдохнул он вместе с облачком пара цитату своего любимого Руставелли. И, кивая на Наполеона, немедленно открыл суть происходящего.
- Он выклянчил себе это дело, - пожаловался он, - потому что вся заварушка была в театре.
Федор искоса поглядел на рыжего «императора», закусив губу. Тот стоял, подбочинясь, будто позируя для обложки какого-то тематического журнала в духе «самый героический сотрудник года».
-Дело, в котором замешана моя Мадам, - с апломбом произнес он, и слово «Мадам» он произнес на свой манер: madame. – Это мое дело.
-Его Мадам! Вы только послушайте этого парня!.. – Жуков ткнул брата пальцем в грудь. – Ты!.. – воскликнул он. - Феодал облачного замка, как ты собираешься…
-Вот на месте и разберусь, - перебил его Наполеон. – В любом случае с ней надо поговорить. Она могла что-то видеть, слышать, что-то припомнит, если навести ее на мысль… Дамы, мой друг, наблюдательны, - он наставительно похлопал Жукова по плечу. Его названый брат сложил руки на груди, глядя на собеседника сверху вниз.
-А их? – поинтересовался он, не выдавая себя ни голосом, ни взглядом, однако Федор сразу понял, что речь идет о них с Асей. – Оставить подождать в машине?
-Холодно, - покачал головой Бонапарт. – Пусть с нами идут. Мало ли, что может…
-У тебя никакого представления об инструкциях, - проворчал Георгий. – Апаш!
Федор поправил шарф (подарок товарища Владимирова был ему слегка великоват) и подумал, что из всех его знакомых мало кто в подобной ситуации использовал бы слово «апаш». И еще меньше – от общего числа – вообще знали, что это такое…
Но спорить с Бонапартом, который что-то вбил себе в голову, и уже звал Мадам «Жозефиной» («Почему нет, я спрашиваю?!») было делом дохлым. Движимый энтузиазмом мощностью в несколько слоновьих сил, он повлек своих сотоварищей к воротам, поднял там трезвон, вышедшему на шум человеку сначала пояснил все по-русски, затем, заметив что-то, повторил все то же самое по-французски. Абориген все отлично понял, впустил их и провел в дом.
Совершенно очевидно, сказал себе Федор, ненавидевший уборку даже больше, чем самый отвратный предмет в своем расписании, совершенно очевидно, что этот дом посещают горничные. Никакой другой причины для того, чтобы он был так чист, просто не существовало. Он сам ощущал себя попавшим «с корабля на бал» замухрышкой, который перепутал съемочные площадки и вместо монтерской вышел прямо посреди кадра в кино о богемной жизни.
Их провели в гостиную – обширную комнату на первом этаже, похожую на зал ресторана, в которой вполне можно было устроить небольшой прием. Выдержанная в серо-зеленых тонах, с унылым пейзажем – копией одного из «малых голландцев» - на стене, она казалась мрачноватой. Черный лаковый рояль в углу подавлял. Федор поймал себя на том, что ожидал увидеть тут ноты. У Марго, его однокашницы, и тоже знатной музыкантши, ноты были повсюду, буквально устилали все поверхности. Марго любила самый их вид, чуть ли не стены ими оклеивала. Федор думал, у всех музыкантов так - и удивился, узрев девственно чистую крышку рояля.
Встретивший их человек что-то сказал на наречии галлов, которое Федору (о чем он не очень распространялся) певучим не казалось вовсе, а напоминало попытку человека изъясняться с полным ртом каши, кивнул им – почти поклонился – и вышел.
-Сообщит о нашем визите, - перевел им Наполеон. Он выглядел оживленным, полным азарта и нетерпения. Глаза у него блестели, щеки разрумянились, и он и правда напоминал не следователя перед началом работы, а пылкого влюбленного на первом свидании.
Из коридора послышались шаги, дверь стукнула, и в гостиную вплыла знакомая им высокая тощая фигура. Федору показалось, что с момента их первой и последней встречи – с того самого концерта – в Мадам не изменилось ничего, от выражения длинного бледного лица, до темного брючного костюма. Хотя теперь Федор мог видеть Мадам совсем близко от себя, рассмотреть и составить собственное мнение.
Что можно было сказать о Мадам? Это был человек без лица, чьи руки с длинными, подвижными пальцами, пальцами пианиста, никогда не перебывали в покое. Лишь зазвучит опасная тема, неслышная прочим смертным, не посвященным в музыкальные таинства, лишь появятся некоторые особенные нотки в голосе собеседника, и Мадам обхватывает себя руками за локти, чтобы скрыть волнение. Мадам из тех, кто прячет глаза за стёклами очков в тонкой серебристой оправе. Мадам из тех, на ком строгий брючный костюм сидит, как прозрачный пеньюар. Мадам совершенно определённо из тех, кто не носит украшений, потому что они стали бы фальшивой нотой в партитуре облика. Длинные тёмные волосы Мадам лежат на плече тяжёлыми крупными кольцами, как воплощение музыки Брамса, и в создании этих волн определённо принимала участие плойка. Мадам глядит на гостей, и гости понимают, что Мадам не до них, что в мыслях Мадам им пока не отведено места. И Жуков смотрит на Мадам с настороженной неприязнью, а его названный брат… он просто смотрит, вбирая в себя чужие черты. Ему нужно время, чтобы принять, свыкнуться, смириться, в конце концов. Потому что кроме всего прочего Мадам - мужчина.