К середине лета 1941 г. положение резко изменилось по сравнению с началом 1940 г. Следует помнить, что тогда возможность изготовления бомбы все еще относилась к области фантазии. Теоретически непреодолимых барьеров, казалось, не было, но некоторые ученые, занимавшиеся этой проблемой, относились к ней скептически, так как у них в ушах еще звенело эхо резерфордовского полунасмешливого, полупрезрительного и целиком осуждающего комментария по поводу использования ядерной энергии: «Фантазия!» Резерфорд, располагая фактами, известными в его дни, тогда был прав. Но ученые забывали, что этот же титан науки позже предупреждал секретаря комитета имперской обороны: «Атом может в один прекрасный день сыграть свою роль в войне».
Летом 1941 г. возможность использования ядерной энергии была уже не только голой идеей. «Мауд Комитти» составил общий проект, подсчитав потребность в людях, электроэнергии и деньгах, размеры бомбы, силу взрыва и число возможных жертв. Комитет, доложив правительству обо всем этом, таким образом, выполнил возложенную на него задачу. Теперь кажется странным, что в то время он не сделал предупреждения о последствиях ядерного оружия, выходящих далеко за пределы продолжавшейся войны. Для этого были дне основательные причины. Во-первых, рассмотрение политических и моральных соображений совершенно не входило в задачу «Мауд Комитти», которому было поручено разобраться в фактах и затем доложить о них. Во-вторых, возможно, вопросы, связанные с использованием нового оружия, обсуждались в более подходящих местах. Как бы там ни было, в середине июля «Мауд Комнтти» доложил министру авиационной промышленности полковнику Мур-Брабазону, что атомную бомбу, вероятно, можно изготовить еще до конца войны, если будет признано необходимым затратить на это соответствующие усилия.
9 ДРУГАЯ СТОРОНА ХОЛМА
абота, кульминационным пунктом которой был заключительный доклад «Мауд Комитти», велась со всей поспешностью и подгонялась страхом, что немцы первыми изготовят бомбу. Этот страх, хотя и сильно преувеличенный (как об этом стало известно позднее), все же никоим образом не был необоснованным. Ядерное деление впервые открыли в лаборатории Гана. Уже несколькими месяцами позже Флюгге обронил намек относительно ядерного оружия. Германская наука отличалась методичностью и серьезностью и обладала широкими возможностями. И государственная философия, которая все подчиняла завоевательным целям, несомненно, поспешила бы использовать столь ценное потенциальное открытие Гана. Все это вызывало тревожные мысли, беспокоившие работников британских коллективов; поэтому было естественным принять серьезные меры к выяснению того, как далеко продвинулись немцы в этом направлении.
Для начала «Мауд Комитти» подготовил письменное задание для «Интеллидженс сервис» с кратким изложением того, что требовалось узнать относительно ядерных исследований, проводившихся в Германии. «Мы должны были,— писал один из руководящих офицеров разведки,— проверить отрицательный случай — подтвердить то, чего нет. Это одна из наиболее трудных задач разведки...» Противник мог месяцы и годы заниматься главным образом лабораторными или теоретическими исследованиями, т. е. такой деятельностью, о которой не очень просто собрать информацию, даже если предмет исследований несложный и менее специфичный, чем ядерное деление. Воздушная разведка также принесла бы мало пользы. Пришлось снова обратиться к трудному процессу построения общей картины из мелких обрывочных сведений, неосторожно оброненных самим противником в его научных журналах, в протоколах научных совещаний и даже на университетских досках объявлений. Оценка степени их важности была делом «Научной разведывательной службы» — организации, существование которой не было известно никому в «Мауд Комитти». Однако информация изучалась и физиками: на первых порах они помогали отбирать нужные сведения.
«Было понятно,— рассказывает Пайерлс,— что если бы мы знали достаточно о делах и успехах физиков-ядерщиков в Германии, то могли бы отлично найти пути к тому, чем они занимаются. Одним из первых наших шагов было обеспечить органы разведки списком ученых и потребовать, чтобы нас постоянно информировали о том, где в Германии работают эти люди. Это не всегда давало ожидаемые результаты». В списке, например, первым было имя проф. В. Гейзенберга. «Это прямо-таки курьезно, что вы назвали его имя,— говорилось в одном из докладов, поступивших в «Мауд Комитти». — По нашим данным, он читал лекции в Кембридже перед самой войной, и у нас нет сведений о его выезде».