Куруша стихла, когда мужчина одернул ее. Напомнил, чтобы не усердствовала и не спугнула флейтистку. Мол, если виновна – пусть не замечает, что находится под подозрением.
Что ж. Весьма удачно, что разговор этот велся прямо в соседней комнате. Куруша назвала мужчину хозяином. Неужто это сам обо Изуба?!
*** ***
Изуба, прикрыв глаза, потягивал хмельной напиток из шелковых ягод.
Накато играла на флейте, исподтишка разглядывая его. Чиновник позвал ее, чтобы поиграла ему после обеда.
И она играла. Мелодия вилась и кружилась – протяжная, неторопливая.
- Прекрати! – окликнул ее Изуба, и Накато в недоумении подняла на него взгляд. – Твоя музыка напоминает о зиме, - сообщил он. – Мне кажется, я слышу, как кружит метель за окном, хотя на улице лето, и окна настежь, - он кивнул на сдвинутые перегородки.
- Прости, господин, - прошелестела Накато. – Я не хотела нагонять на тебя тоску.
- Ну, что ты, - он хмыкнул задумчиво. – Ты заставляешь услышать то, чего нет: вой ветра, посвист метели, каких не бывает на равнине. Это – редкое умение. Кто учил тебя играть на флейте?
- Учил? – переспросила девушка. – Я пасла туров… я сорвала стебель тростника и сделала дудочку, чтобы не так скучно было целыми днями сидеть, наблюдая за стадом. Другим пастухам моя музыка нравилась.
- Значит, сама выучилась?
- Я просто играла, - растерянно отозвалась Накато.
Она не знала, что следует отвечать на такое. И не вызовет ли ее ответ подозрений. В конце концов, она сказала чистую правду: ее действительно никто не учил. Была бы она наложницей или женой воина – ее перед свадьбой выучили бы играть на нгомби. И петь. Но кто станет учить рабыню? Она изредка сламывала длинный стебель травы и дула в него. Ей нравились звуки, что получались.
Жены брата и старшие рабы ругали ее за это, а брат даже бил, чтобы выбить дурость.
- Значит, сама по себе выучилась, - Изуба покачал головой. – Ну, что же. Играй дальше! Хотя постой. А ты можешь сыграть что-нибудь повеселее? Что-нибудь, что напомнило бы о лете и тепле?
- О лете? Тепле? – переспросила озадаченная Накато. – Я никогда не пробовала… но я попытаюсь, господин.
Она снова поднесла флейту к губам. Какова веселая музыка? Она быстрая! Мунаш, когда хотела развеселить брата, быстро-быстро перебирала струны нгомби. А ей, значит, надо быстро-быстро дуть в трубку!
Звуки получились громкими, резкими. Нет, это что угодно, только не музыка! Изуба скривился – ему тоже сделалось нехорошо от такой игры. Замахал руками в ужасе – но Накато уже сама опустила флейту на колени, понимая, что не справилась.
Что теперь – ее выгонят? Хозяина развлечь не сумела толком, да еще подозрения.
- Что ты делаешь? – осведомился Изуба.
- Ты сам сказал, хозяин – сыграть быстрое и веселое. Я пыталась играть быстро, но не получилось, - девушка виновато повесила голову.
- Эк тебя, - крякнул чиновник. – Вот теперь вижу ясно – ты и впрямь не училась музыке. Ты знаешь о правилах гармонии, о тонах и звонкости?
- Нет, господин, - она покачала головой.
Ей пришлось сделать над собою усилие, чтобы солгать. О гармонии, тонах и звонкости ей рассказывали в школе. На уроках, где учили петь. Да только она оказалась неважной ученицей. Нет, она ведь сама наплела, что ее из деревни отправили в город, чтобы выдать замуж. Никакой школы – тем более, в Кхорихасе – в этой истории не было. Тем более, что Кхорихас враждебен Мальтахёэ. Это ей говорили прежде, а теперь она знала наверняка из разговоров, слышанных то тут, то там.
- Ну, что ж, - хмыкнул Изуба, задумался. – Не зря ведь я тебя покупал? Будешь заниматься с тем же учителем, что и остальные наложницы, - вынес он приговор. – Куруша тебе расскажет, что и как. И, - он смолк, оглядел ее фигуру, точно лишь сейчас увидел. – Где успело побывать твое платье?
- Это? – удивилась девушка, оглядев себя.
На ней была одна из тех самых трех туник, что покупал ей мастер Амади в Кхорихасе. Да, за год с лишним они перестали быть новыми. Но не истрепались, и сейчас Накато надела чистую! Что же не так? Возможно, стоило надеть желтое шелковое платье, полученное от Гвалы. Но его пришлось постирать.
- Ты что, так с гор в ней и спустилась? – Изуба вздохнул.
- Что ты, господин. Отец мне в дорогу купил две новые туники. И еще приданое, но его у меня теперь нет…
- Горцы, - он криво усмехнулся. – Слыхал я о ваших нравах. До тех пор, пока одежду можно поставить в угол, и она при этом не разваливается – она считается новой.