Часы, дни, даже месяцы — в мрачном лоне Колыбели время не имело ровно никакого значения, поэтому крохотные личинки не замечали, как набирались сил в беспросветном мире, защищенном от жестокого полудня плотной толщей маслянистой воды. Запахи, звуки, слабые прикосновения, вкус крохотных рачков или шустрых рыбок, похрустывающих на зубах — они ничего не знали о свете наверху, поэтому и не тосковали в своем призрачном неведении по внешнему миру, даже не подозревая, что со временем их полупрозрачные тела все надежнее покрывает еще тонкая младенческая чешуя, похожая на серебристое шелковое кружево.
Продолжали расти и крепнуть, даже не задаваясь вопросом, что за смутный инстинкт влечет их куда-то на самое дно, к первородному истоку всех неприснившихся кошмаров.
И, едва пережив свое беззаботное детство — просто плыли.
Натужно шевелили хвостами, загребали лапками, ввинчивались в плотную жижу, расталкивая ее заостренными головками — глубже, глубже, еще глубже! — и не знали, что они ищут, не знали, почему же так сильно, так ярко, так невыносимо пронзительно спирает в груди, заставляя судорожно сокращаться еще не работающие легкие…
Пока, наконец, там, в темноте, не обнаруживали загадочные кристаллы цвета свежей крови — и, сдавленно посвистывая от переполнявшего их восторга, не набрасывались на них, выпустив когти, оскалив клыки — больше, больше, мне нужно еще больше!
Кто-то успевал укусить всего разок, с хрустом отломив от сверкающих россыпей подходящий по размеру кусок. Кому-то хватало силы и терпения разжевать добытое в колючую кашицу и потянуться за второй порцией.
Но потом — кто раньше, кто позже — они отпускали покрытые уродливыми бурыми водорослями скалы и, точно воздушные пузырьки, устремлялись к далекой поверхности.
Чпок.
Чпок. Чпок. Чпок.
Иногда это происходило синхронно. Но куда чаще — по одному, по двое или же крохотной стайкой в пять любопытных мордочек бывшие мальки в последний раз отталкивались от воды, чтобы единственным затяжным прыжком добраться до нависшей над Колыбелью каменной арки, откуда время и солнце уже давным-давно сорвали остатки плодных яиц, из которых некогда все они появились на свет.
Кристаллы еще не полностью впитались в их тельца, и не у всех получалось зацепиться за насест с первого раза — много, много обессилевших и измученных малышей распластывалось на черном полотне воды, так и не ощутив волнующую прелесть метаморфозы, тогда как немногочисленные счастливчики, поджимая лапки, надежно зацеплялись хвостами за покрытый удобными щербинами камень и сворачивались в клубки, тут же начиная покрываться хрустально-прозрачным слизистым коконом, со временем затвердевавшим и превращавшимся в абсолютно белую скорлупу.
После чего только-только возобновившее бег время снова замирало для погруженных в глубокую дрему будущих драконов.
Проходили дни. Месяцы. Годы. Они спали без снов, добровольные пленники хрустальных бутонов, лишь время от времени начинающие ворочаться в своем беспроглядном «ничто», лишь иногда нетерпеливо извивающиеся продолговатыми телами, вяло царапая когтями затвердевшую слизь: ну что, еще не время? Ну что, еще не пора?..
…и лишь когда — причуда случая, удачная судьба! — во время очередного жестокого дня иссохше-пепельное небо на время заволакивала пришедшая из-за горизонта желтоватая дымка, проливавшаяся на землю слабым дождем – лишь тогда звон стеклянных колокольчиков нарушал мертвенную тишину старого вулканического кратера, после чего, будто волшебные орехи, лопались пересохшие коконы, выпуская на свободу сверкающий рой…
И в обсидиановом зеркале безмятежной Колыбели начинали свою неистовую пляску серебряные ленты.
Выше, выше, выше! По гладким чешуйкам стекал тусклый свет, и крохотные кристаллы прорастали все дальше, все болезненнее — наконец-то дорвавшись до теплой живой плоти, бессмертные паразиты вовсю пользовались своим шансом, так что у малюток-драконов оставалось не более нескольких часов на этот безумный танец… и они отдавались ему со всей пылкой страстью этой мимолетной юности. Без сожалений, без скорби, без плача — выше, и выше, и выше, пока бились сердца, пока сплетались тела, пока в застывшем воздухе звенели едва различимые, полузабытые песни…
Задыхающийся плач последних драконов о скорбной судьбе их погибшего мира.
А допевая – они умирали. И падали в воду, едва успев оставить под каменной аркой, в безопасной полоске тени, аккуратно повисшие плодные яйца, созревающие ягоды их распустившихся цветов. И опускались вниз – кроваво-алые в ошметках серебра — на самое дно, пожранные заживо, разросшиеся в очередную друзу кристаллов, насытивших свой аппетит и решивших прекратить эту кратковременную игру с законами гравитации.