К европейскому городу теперь более чем когда-либо подходит определение итало-американского историка Роберто Лопеса: город — это «состояние души». Надо сказать, что образ города в Средние века соединял в себе одновременно материальные реалии и умозрительные представления. Возьмем, например, стены. Античность оставила в наследство средневековому городу стены, зачастую высокие, как в Риме III века, возведенные для защиты от варварских нашествий. Но большей частью эти стены лежали в руинах. Средневековые люди чинили или, чаще, заново возводили стены не только для обороны, но прежде всего потому, что стены были важнейшим символом города. Настоящий город должны были окружать стены. Когда города получат юридический статус и станут пользоваться печатями, стены часто будут воспроизводить на этих печатях. Поскольку стенам придают такое важное значение, это влечет за собой особый интерес к воротам. Через ворота проходили люди, скот, ввозили продовольствие; они воплощали диалектику «внутри — снаружи», которая была существенной для христианского Средневековья и оставила глубокий след во всей Европе. Внутреннее — в территориальном, социальном и духовном отношении — пространство было привилегированным по отношению к пространству внешнему. «Включить нечто в себя», усвоить — стало в Европе традицией и ценностью.
Первым типом города, распространившимся в средневековой Европе, был епископский город. Присутствие епископа даже стало основным признаком города, потому что во главе любой мало-мальски значительной группы людей обязательно должен был стоять епископ; он нес ответственность за ритуалы новой религии, которые отправлялись главным образом в церквях внутри городов. Городское население теперь состояло из верующих христиан, и особенно показательной и революционной чертой новой организации городской жизни стало «поселение» мертвых в городах. Мертвое тело уже не было, как у древних, источником ужаса: христианство вернуло в город старые кладбища и основало новые. Город мертвых расположился внутри города живых.
В течение XIII века в ходе городского развития стало больше малых и средних городов, а крупные города, которых было немного, увеличились. Не следует представлять себе города средневековой латинской Европы по образцу современных мегаполисов или больших городов византийского и мусульманского Востока. В Средние века большой западный город насчитывал от десяти до двадцати тысяч жителей. На общем фоне выделялись Палермо и Барселона (около 50 тыс. жителей), Лондон, Гент, Генуя, а на мусульманской территории — Кордова (приблизительно 60 тыс.). В Болонье насчитывалось, по-видимому, от 60 до 70 тыс. жителей, в Милане — 75 тыс. И только Флоренция и Венеция насчитывали 100 тыс. жителей или более, самым же крупным городом был, бесспорно, Париж: судя по всему, его население достигало к 1300 году 200 тыс. человек.
Развитие и высокий престиж городов способствовали такому же бурному развитию литературы — в пределах, ограниченных обращением рукописей. Это были городские хроники, восхваление городов. В ту эпоху не любовались ни горами, ни побережьями, не существовало еще даже самого понятия пейзажа, так что из всего географического разнообразия средневековые европейцы имели возможность восхищаться только городами. Восхищение вызывала и многолюдность городов, и их бурная экономическая активность, а также красота памятников, разнообразие ремесел, широкое распространение культуры, многочисленность и красота церквей, плодородность почв, — поскольку город был центром, объединявшим вокруг себя деревни, — и наконец, память о прошлом города, зачастую легендарном, мифы о его создании и героях-основателях. Подобные мифы бытовали еще в античности, и вот теперь Средневековье обновляло эту традицию. Города способствовали формированию чувства истории, появлялась на свет европейская историография. Города, наряду с аббатствами, были основными темами исторической науки, делавшей тогда первые шаги. Из этих похвал городам наиболее выдающимся, наиболее примечательным был, вероятно, латинский трактат «Чудеса [magnalia, «великие вещи»] города Милана», сочинение миланского педагога Бонвезино далла Рива (1288).