В сущности, люди XIII века — клирики, но также и миряне — посягнули на сферу, в которой распоряжается Бог. Желание лучше использовать время повседневной жизни привело к тому, что в конце XIII века по всей Европе появляются механические часы. С университетских кафедр приходит к людям значительная часть того знания, которое прежде распределял только Бог. Познание Бога, впрочем, тоже становится отраслью человеческого знания; в XII веке Абеляр изобретает слово «теология», или богословие, и, как показал отец Шеню, в XIII веке теология становится наукой. Наконец, изобретение Чистилища в XII веке позволяет Церкви и людям отнять у Бога часть его власти над мертвыми: устанавливается процедура вызволения душ из Чистилища благодаря ходатайству, которое подают за них живые перед Богом. Интеллектуальный и ментальный инструментарий, который находится в распоряжении людей, эволюционирует; человеческие возможности возрастают благодаря развитию инструментов познания. Книга становится учебником, а не только предметом искусства или объектом поклонения. Купцы и юристы становятся людьми пишущими; в школах учат писать; письмо теряет сакральный характер, вернее, в дополнение к небесной оно приобретает и земную власть. Тело теперь уже не только объект осуждения, но также и объект забот. В конце XIII века Папа Бонифаций VIII запрещает расчленение мертвых тел, а ведь еще в 1270 году это было проделано с телом Людовика Святого. Обжорство, которое долгое время считалось тяжелейшим смертным грехом, тесно связанным со сластолюбием, было узаконено по мере развития культуры питания и кулинарного искусства. Самый старинный учебник средневековой кулинарии, известный нам, был, согласно данным польского историка Марии Дембиньской (Dembińska), написан около 1200 года датским архиепископом Абсалоном, у которого, вероятно, был повар-француз. В конце XIII века родилась гастрономическая Европа.
Под влиянием монастырского ригоризма раннее Средневековье сурово осуждало смех. В начале XIII века он становится одной из составляющих духовности, как ее понимали Франциск Ассизский и первые францисканцы. Появилась тенденция относить Страшный Суд на как можно более поздний срок. Как показал Агостино Паравичини Бальяни, Роджер Бэкон и папская курия питали в XIII веке страстный интерес к возможному продлению земной жизни человека. Расширение познаний о мире подтолкнуло развитие картографии: карты стали гораздо точнее, чем карты раннего Средневековья, которые были, в сущности, продуктами идеологии, чьи создатели не слишком заботились о научной достоверности. В середине XII века епископ Оттон Фрейзингенский, дядя Фридриха Барбароссы, счел, что распространение христианства на земле завершено и Град Божий создан, то есть приблизился конец истории; однако под влиянием становления монархий в Англии и Франции, испанской Реконкисты и великих церковных соборов, а также идей Иоахима Флорского Европа обрела чувство истории.
Наконец, в XII и XIII веках образовались два типа человеческого идеала, устремленные в основном к земному преуспеянию, хотя это же преуспеяние должно было привести и к спасению души. Первый тип — куртуазность, вдохновленная придворными манерами и распространявшаяся в дворянских и рыцарских кругах; в XIII веке, как мы видели, куртуазность стала синонимом учтивости и даже цивилизованности в современном смысле слова.
Второй идеал — это идеал честного человека. Это идеал мудрости, умеренности, гармоничного сочетания храбрости и скромности, доблести и благоразумия. Кроме того, это, по сути, мирской идеал. Оба идеала воплощены в двух главных персонажах «Песни о Роланде» — книги, весьма популярной в XII и XIII веках. Роланд воплощает доблесть, Оливье — мудрость. И король Франции Людовик IX — не только святой, но и честный человек. Спасение отныне достигается на земле так же, как и на Небе.
Наконец, не отрицая коллективных идеалов, принадлежности к роду, братству, корпорации, средневековые люди — во всяком случае, некоторая их часть — начинают утверждать ценность отдельной личности. В конце земной жизни возникает Чистилище — личный потусторонний удел, который предшествует потустороннему уделу коллективному, то есть Страшному Суду. Мишель Зенк (Zink) в одном любопытном исследовании показал, что литературу того времени пронизывает «я». В Европе XIII века побеждает авторское начало.