Сам Куравлев не стрелял. Он прильнул к медной подзорной трубе, выполняя роль корректировщика. Его задачей было хладнокровно оценить результат этого безумия.
Сквозь плывущий пороховой дым линза трубы выхватила вершину холма. И в эту долю секунды, когда пули еще летели к цели, глаза Василия Ивановича словно встретились с глазами человека, стоявшего чуть позади султана.
Раньше Куравлев не мог взять в толк, кто этот невзрачный старик, так внимательно наблюдавший за переправой войск. Человек был одет слишком неброско для османского вельможи. И лишь сейчас, когда солнце блеснуло под странным углом, поручик увидел, как распахнулась пола его скромного халата. Под ней сверкнули золотая подкладка и пуговицы из чистейших бриллиантов, хитроумно закрытые медными чеканными крышечками. Идеальная маскировка для того, кто владеет полумиром, но не желает привлекать внимания снайперов.
«Визирь…» — молнией пронзила мысль.
Знай Куравлев это минуту назад, он приказал бы сосредоточить огонь на этом скромном старике, и Османская империя в ту же секунду лишилась бы своего мозга. Но было поздно.
Труба показала, как на холме брызнула кровь. Два огромных телохранителя рухнули под ноги султану, сломанные страшным кинетическим ударом конусных пуль. Третья пуля сбила напудренный парик и, кажется, снесла половину плеча франтоватому европейцу в камзоле — послу д’Андрезелю.
Султан и визирь остались на ногах.
— Твою же в бога душу мать! — свирепо, скороговоркой выругался поручик. Результат был, паника на холме поднялась страшная, но главная цель уцелела.
Впрочем, рефлексировать было некогда. Секундомер жизни пошел на убыль.
— Отход! Рвем жилы, братцы!
Тренированный до мышечного автоматизма рывок. Шестеро гребцов, отбросив дымящиеся штуцеры, навалились на весла. Вода вскипела. Лодка рванула с места так резко, что нос задрался над камышами. Малейшая заминка, испуг, дрожь в руках — и их бы растерзали.
На берегу царило полное оцепенение. Турецкие офицеры и солдаты авангарда просто не понимали, что произошло. Их мозг отказывался верить глазам. Разве могут какие-то безумные урусы подобраться вплотную к стотысячной армии? Откуда стреляли? С лодки⁈ Но пули ударили в холм, до которого четыре сотни шагов! Для гладкоствольного мушкета это физически невозможно. Турецкая машина на несколько драгоценных минут впала в ступор, парализованная мистическим ужасом перед оружием, разящим на такой дистанции.
А отряд Куравлева — дюжина отчаянных смельчаков — уже врезался носом лодки в противоположный, топкий берег.
Они выскочили в воду по пояс. Лодку, чудо инженерной мысли с ее скрытыми отсеками, пришлось бросить — о чем поручик искренне, до боли в сердце пожалел, вещь была баснословно дорогой. Но жизнь стоила дороже.
Впереди лежал адский забег длиною в версту через вязкую топь и колючий кустарник. Там, в глубокой балке, их ждали заранее оставленные заводные кони. Место для диверсии было выбрано гениально: чтобы турецкая кавалерия смогла начать преследование, ей пришлось бы делать огромный крюк, огибая непролазное озеро.
Тяжело дыша, проваливаясь в грязь, русские диверсанты растворялись в пейзаже. Пружина южной войны, раскрученная Петром, сделала свой первый, смертоносный оборот. Отряд поручика Куравлева уходил в бескрайнюю дикую степь.
Петергоф.
18 июля 1726 года
Свежий ветер с Финского залива трепал тяжелые бархатные портьеры дворца Монплезир. Жена императора, пусть и не императрица, Мария Дмитриевна — в девичестве княжна Кантемир — стояла у распахнутого окна, сжимая в тонких пальцах свежую депешу с юга. Как же она ждала каждый день хоть какие новостей из Киева, Азова, Перекопа… Но так мало вестей, или они такие сухие, что этого явно же недостаточно скучающей по своему муже, женщине.
Петр Алексеевич воевал. Ну или решил находится ближе к тому, как он забавно называл «театру военных действий». Там, в раскаленных степях Причерноморья, сминая османские гарнизоны, ее венценосный супруг ковал новую геополитическую реальность. А здесь, на севере, среди прохладных болот, прорезанных прямыми линиями каналов, Мария ковала вечность.
Она не была похожа на прежних цариц, сидевших в теремах. Образованная, свободно изъясняющаяся на итальянском, греческом и французском, знающая толк в античной философии и современной поэзии, Мария Дмитриевна понимала… нет она помнила четко слова своего мужа:
— Великая Империя нуждается не только в пушках и победах. Ей нужен блеск, способный ослепить Европу. Но блеск такой, чтобы денег доставало на него. Первое — плата армии и хлеб, а вот зрелища, потом.