Узнав о том, что между Османской империей и Россией вот-вот вспыхнет полномасштабная война, он, гонимый жаждой славы и ссорой с собственным окружением, немедленно прибыл в Высокую Порту. Буквально за несколько месяцев де Бонневаль зарекомендовал себя как блестящий артиллерист и организатор.
Более того, он открыто демонстрировал, что готов всем сердцем принять ислам и служить султану до последней капли крови. Искандер-паша быстро взял толкового франка в оборот, и теперь они вдвоем, задыхаясь в клубах степной пыли, железной рукой продавливали крупномасштабную военную реформу в закостенелой османской армии.
Вот только не слишком ли поздно? Война уже выплеснулась в степи, а ресурсов — меди, качественного пороха, тягловых лошадей — выдавалось критически мало даже на артиллерию, которая должна была сыграть в грядущей бойне ключевую роль. Особенно с учетом того, что русским, опирающимся на новые уральские заводы, было чем ответить в этой высокотехнологичной части военного дела.
В просторном шатре ставки, склонившись над картой, Великий визирь отступил на шаг. Он только что перебил главного артиллериста, добавив в собрание эмоций, называя войну проверкой на прочность веры. Но вновь наступило время рационального.
— Предлагай ты, Искандер-паша. К чему мне забирать твой хлеб? Пусть все аги и беи знают, кому они обязаны громкими победоносными решениями, — произнес сановник, указывая здоровой рукой на главного артиллериста.
Визирь был далеко не дурак и, как многоопытный царедворец, старался заранее постелить себе соломку. Если грянет катастрофа, нужно иметь под рукой того, кого можно бросить на растерзание разъяренной толпе. Понятно, что за всё в конечном итоге отвечает Великий визирь, но если султану будет горько расставаться со своим старым другом, то почему бы не подсунуть ему на плаху этого боснийского выскочку? И сейчас визирь сам себе облегчал эту задачу.
— Я предлагаю активную эшелонированную оборону с последующим переходом в контрнаступление, — голос Искандера звучал ровно, палец, перепачканный пороховой сажей, уверенно чертил линии на пергаменте. — По господствующим высотам мы разобьем батареи смешанного типа. Старые, большие и громоздкие осадные орудия мы втащим на самый верх и разместим в глубоком тылу, чтобы их ядра били навесом. А впереди, на флешах, встанет новая мобильная артиллерия. При атаке русских она даст залп картечью и будет быстро отведена по скрытым аппарелям прямо под прикрытие пехотных линий янычар. Дальше, на средних ярусах, разместим мортиры хумбараджи. Если понадобится, они будут бить разрывными бомбами и снарядами с «земляным маслом» — нафтой — прямо поверх голов наших солдат, выжигая гущу наступающих русских порядков.
Звучало всё это настолько стройно, хитро и убийственно умно, что Великий визирь ловил себя на кощунственной мысли: а не посланник ли он небес? Может быть, именно этому прихрамывающему гению незримо шепчет на ухо нужные решения сам архангел Джибрил, чтобы спасти истинно верующих в час великих испытаний?
— Месье де Бонневаль, — когда Искандер-паша закончил выкладывать на стол свои тактические заготовки, Великий визирь неожиданно обратился к французу на чистом парижском диалекте. Этот перебежчик уже мало походил на своих соотечественников: он носил просторную турецкую одежду и высокий тюрбан. — Скажите, есть ли в этом плане то, с чем вы категорически не согласны? Или, быть может, мы можем чем-то усилить только что сказанное?
Француз немного манерно, с изяществом завсегдатая версальских салонов, поднялся со своего походного стула. Оттопырив тонкий мизинец, он изящно смахнул со лба каплю пота — жест, абсолютно нетипичный для сурового османского воина. Но во всем остальном, в жестком, цепком взгляде и прямой осанке, одежде, тюрбане, ятагане вместо шпаги, он уже был неотличим от представителя того воинственного народа, за который сейчас собирался проливать кровь. Показушно, конечно. И шпага все равно останется его главным оружием. Но очень уж он хотел быть своим для турок.
— В сложившейся обстановке я всецело согласен со всем, что только что изложил Искандер-паша, — де Бонневаль заговорил по-французски, его голос звучал твердо и деловито. — На любые иные, более масштабные решения нам понадобились бы совсем другие временные отрезки, огромные финансовые ресурсы и сотни опытных мастеровых. Нам нужно было бы как минимум два мирных года, чтобы выстроить всё по уму. Так, чтобы даже лучшие европейские армии содрогались только от гула подступающей османской артиллерии. Но этого драгоценного времени мы сейчас не имеем. Мы должны сражаться тем, что выковали.