— Что вы уставились друг на друга⁈ — вдруг сорвался визирь.
Для человека, который славился своей дипломатичностью и привычкой решать любые вопросы с маской неизменной доброжелательности на лице, эта вспышка гнева была сродни грому среди ясного неба. — Неужели вы думаете, что Константинополь можно вот так просто взять⁈
Он набрал в грудь воздуха, собираясь сказать что-то еще, но вдруг…
Земля ушла из-под ног. Оглушительный, утробный грохот ударил по перепонкам, разорвав ткань реальности. Сомнений в том, что именно взлетело на воздух, не оставалось.
Здесь, в укрепленном лагере под Очаковом, османская армия чувствовала себя в такой безопасности, что даже сам Великий визирь пренебрег правилами логистики. Зачем дробить арсенал, развозя порох по десяткам мелких погребов, если удобнее хранить все припасы в больших хранилищах под усиленной охраной? Пусть их было три, крупнейших склада, а не один, но сейчас эта самонадеянность обернулась катастрофой. Взлетел на воздух именно тот склад, который располагался гибельно близко к шатру главнокомандующего.
Ударная волна сжавшимся кулаком ударила в стены павильона. Плотную верблюжью шерсть, крытую снаружи шелком, со свистом начали прошивать сотни смертоносных осколков. Во все стороны слепым веером летела заготовленная для пушек французская картечь и рваные куски чугуна от разорвавшихся османских бомб.
Телохранители Ибрагим-паши отреагировали мгновенно. Эти отборные бойцы уже получили суровое взыскание — и чудом избежали шелкового шнурка — за недавнее ранение визиря у злосчастного лимана близ Хаджибея. Повторять своих ошибок они не собирались. Сметя по пути курильницы, они всей своей массой рухнули на хозяина, впечатав его в устланный персидскими коврами пол и закрывая своими телами от летящего металла.
Визирь не издал ни звука, хотя от удара из легких выбило воздух, а тело пронзила острая боль. И дело было не только в жестком падении. Хотя могучие янычары его личной охраны весили пудов по семь-восемь каждый, а ростом, казалось, не уступали самому русскому царю. Ибрагим-паша никогда не видел императора Петра воочию, но от послов твердо знал одно: русский царь пугающе высок, и горе тому, на кого падет его тень.
И сейчас эта тень череды взрывов пороха накрыла весь турецкий лагерь.
Вдобавок ко всему, словно в такт разрывам, начала дергать и хищно пульсировать боль в предплечье. Туда совсем недавно ударила русская пуля, и рваная рана никак не желала затягиваться, вскрываясь при каждом неосторожном движении.
Ад кромешный продолжался еще минут пятнадцать. За это время верные телохранители успели оттащить Ибрагим-пашу в дальний угол, укрыв за массивными коваными сундуками с казной. Вокруг, в удушливом дыму, лекари и слуги уже пытались оказывать помощь тем сановникам, кого накрыло осколками во время совещания.
Находившийся здесь же француз Бонневаль был ранен, но уже вскочил на ноги, хоть и струдом, ранение пришлось в правую ногу. В его руке тускло блестел обнаженный ятаган. Французский аристократ, готовящийся принять ислам и стать правоверным воином султана, смотрел на визиря горящими глазами, ожидая лишь одного слова, чтобы броситься в дым и резать подлых русских, устроивших эту диверсию.
Безрассудная, почти мальчишеская смелость. Но Бонневаль прекрасно понимал — именно в такие моменты зарабатывается кровное уважение Востока. Француз слышал, как со злым свистом режут воздух картечины, впиваясь в дерево и плоть где-то совсем рядом. Он чувствовал, как по бедру в сапог стекает липкая, теплая жидкость, но опьяненный адреналином мозг пока полностью блокировал саднящую боль.Наконец, грохот начал стихать.
Визирь, с силой сжав зубы, чтобы не застонать, тяжело поднялся на ноги. Он окинул взглядом то, что осталось от великолепнейшего шатра. Еще четверть часа назад этот двухэтажный походный дворец, собранный из хитроумных конструкций всего за час, был триумфом турецкой инженерной мысли и произведением искусства. Теперь же он представлял собой изорванный в клочья, дымящийся остов.
— Привести мне тех, кто это устроил! Живыми! Я лично спущу с них шкуру! — прохрипел Ибрагим-паша, совершенно забыв о том, что Великому визирю подобает сохранять каменное лицо при любых обстоятельствах.
Его брови сошлись на переносице, а лицо исказила гримаса такой первобытной ярости, какой не видел никто из его свиты. Обычно он позволял этому внутреннему зверю вырываться наружу только в одиночестве, перед зеркалом, с отвращением изучая, как исчезает под маской гнева весь его лоск и образ всезнающего мудреца. Но сейчас зверь вырвался на свободу на глазах у всех.