Снаружи, сквозь стоны раненых, отчетливо доносились звуки боя. Где-то вдали, на периферии лагеря, хлопали выстрелы. Неопытное ухо могло бы принять их за беспорядочную пальбу из обычных гладкоствольных фузей, которые всегда бьют густыми залпами. Но Ибрагим-паша слышал иное. Это был плотный, почти непрерывный, но состоящий из одиночных, резких щелчков огонь. Так били только из нарезных русских штуцеров. В османской армии подобные стрелки тоже имелись, но в ничтожно малом числе.
Прошло еще полчаса томительного ожидания, прежде чем в разоренный шатер втащили и бросили на колени перед визирем двух человек.
Оба воина были с ног до головы покрыты копотью и залиты кровью — и явно не только своей. Лучшим янычарам охраны, чьи мундиры были изорваны, а лица разбиты, пришлось заплатить высокую цену, прежде чем они смогли скрутить этих русских диверсантов.
Их взяли на отходе, у одного из трех главных пороховых складов. Взяли по сугубой, нелепой случайности. Хотя, для опытной диверсионной группы случайностей не бывает — это был прокол разведки. Русские шли по старым картам, не зная, что накануне турки разбили лагерь на подступах к Очакову совершенно иначе, сместив караулы не туда, где их ожидали увидеть ночные гости.
Данные русской разведки четко описывали стройную, математически выверенную систему расположения османских войск и логистических коридоров между транспортированными полками. Но турки, то ли по недосмотру, то ли из-за неразберихи на марше, взяли да и сломали собственный порядок.
Там, где, по всем правилам военной науки, должен был находиться свободный проход и спасительный выход из лагеря — откуда диверсантам оставалось бы пробежать каких-то пятьсот метров до спасительной темноты степи, — внезапно оказался глухой тупик, перекрытый обозными телегами. Пришлось возвращаться, теряя драгоценные секунды. А там их уже ждали.
Не помогло даже то, что участники этой конкретной группы подбирались с особой тщательностью. Внешне они ничем не отличались от крымских татар или османов: смуглые, невысокие, чернявые, с характерными профилями. Одеты они были в точности как воины одного из вспомогательных технических отрядов, что всегда в изобилии крутились на подхвате в турецком лагере. Идеальная маскировка дала сбой из-за глупой случайности.
— Что вы делаете? — недоуменно спросил Великий визирь, глядя на двух пленников. — Что вы сделали и по какому умыслу?
Стоя на коленях в растерзанном шатре, избитые диверсанты вовсе не пытались преклонить головы перед вторым человеком Османской империи. Раскачиваясь и закрыв глаза, они откровенно, истово молились Аллаху.
Ибрагим-паша поймал жесткий когнитивный диссонанс. Для него, как и для подавляющего большинства турок, эта война несла не столько политический или государственный характер, сколько сакральный. Они шли в бой не просто за султана, а во имя Аллаха, на священный джихад против гяуров, покусившихся на земли ислама. А тут…
Даже матерые охранники визиря, державшие пленников за шивороты, растерянно переглянулись, ожидая от господина объяснений этому богохульному чуду. Разумеется, вслух никто не осмелился проронить ни звука.
— Вы… правоверные? — Ибрагим-паша подался вперед, смерив пленников тяжелым взглядом.
— Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его, — хрипло, но твердо ответил один из них, казанский татарин Исмаил Ганзоев.
— Так почему же ты, правоверный, тогда служишь царю неверных⁈ — голос визиря зазвенел от искреннего непонимания.
Прежде чем отдать приказ вздернуть этих людей на дыбу — людей, которые силами жалкой группы в восемь человек нанесли урон, сопоставимый с поражением в кровопролитной битве, — Ибрагим-паша хотел знать. Ему жизненно важно было понять, что заставляет мусульман идти на верную смерть ради чужого русского царя.
— Мой император… — Исмаил начал отвечать на родном татарском, но, заметив, что к визирю спешно подскочил только переводчик с русского, со вздохом перешел на ломаный русский язык. — В Казани сейчас заложена великая мечеть. И мой император лично приедет на ее освящение.
Он сплюнул на ковер сгусток крови. Янычары от души прошлись по его лицу — губы Исмаила превратились в кровавое месиво, он шепелявил из-за выбитых передних зубов, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. Но взгляд татарина оставался жестким и ясным.
— Возможно, ты и прав, визирь, и я должен был бы служить твоему султану. Но разве не ваш султан сейчас служит французам? Разве не вы попрали веру нашего пророка Мухаммеда интригами с безбожниками из Парижа? — Исмаил криво, жутковато усмехнулся. — Так что я не вижу греха в том, что служу победителям. Ничего. Придет время, и ты сам будешь ему служить. Если, конечно, останешься в живых. Ты еще не понял, КТО именно главный Повелитель этих и других земель.