А еще через час, когда дым над лагерем немного рассеялся, пришло окончательное, сухое осознание масштаба катастрофы, которую сотворила горстка подготовленных людей.
— Триста шестнадцать убитых и тяжелораненых, мой господин. Более пяти десятков тягловых коней посекло осколками, — глухо докладывал комендант Очакова, чье лицо было черным от пороховой гари.
Цифры не укладывались в голове. Восемь человек уничтожили личный состав, сопоставимый с потерями в полноценном сражении. Но самым страшным было другое: на воздух взлетела четверть всех запасов лучшего пороха, вся дефицитная французская картечь и стратегический запас экспериментальных бомб, где в селитру добавлялась нефть для усиления горения.
Чтобы восполнить эти потери, нужно было опустошить арсеналы в глубине Империи. Но даже если порох и ядра найдутся, их доставка по осенней распутице займет не меньше двух-трех недель. Времени, которого у турок больше не было.
— Готовьте армию. Пора выдвигаться к Перекопу, — тихо, но твердо произнес Ибрагим-паша, глядя в пустоту. — Еще две такие вылазки русских, и мы уже вообще никуда не сможем выйти. И скажите, что Константинополь наш и так будет до веков…
Ему не все поверили. Что еще должен был сказать визирь? Ну не будет же он кричать, что все пропало.
Стоя посреди разоренного шатра, умнейший политик Востока, человек, державший в руках нити управления половиной мира, на склоне своих лет впервые с кристальной ясностью понял: гигантская, неповоротливая Османская империя прямо сейчас покачнулась на краю пропасти. И толкнули ее туда восемь теней в татарском тряпье. Те, кто погиб, ибо последним отрубили головы прямо тут, на коврах в султанском шатре. Но сколько же потерь они принесли!
Глава 7
Киев.
1 июля 1726 года.
Я принимал у себя комиссара Южной армии Стрельцова. Внимательно смотрел на этого человека, который явно стушевался, оказавшись в моём кабинете. И это неудивительно: ко мне непрерывным потоком стекались различные доносы, кляузы и прямые жалобы на его действия. Судя по этим бумагам, деятельный комиссар встал поперёк горла абсолютно всем, вплоть до самого командующего маршала.
Наверное, настоящий Пётр Великий, чьё бренное тело я теперь занимал, уже всерьёз подумывал бы о плахе для этого человека. По крайней мере, не поленился бы и пару ребер сломал бы Стрельцову. Когда на столе скапливается такая гора жалоб, одна другой краше расписывающих небывалые преступления, самоуправство и казнокрадство, впору взбеситься, проникнуться монаршим Гневом и собственноручно отрубить негодяю голову на площади.
Но я, как человек из будущего, прекрасно понимая реалии и смыслы нынешнего времени, а также всю ту далеко не идеальную, коррумпированную систему взаимоотношений, что сложилась в армейских верхах, был уверен в обратном. Раз жалуются все хором — значит, комиссар работает как надо, бьет по рукам и не даёт им воровать.
— Значит, утверждаешь, что все эти поклёпы на тебя — пустое? И казнокрадства за тобой нет? — строго, с тяжелым прищуром спросил я его.
На самом деле, если уж не кривить душой, этим внезапным вызовом Стрельцова в ставку я немного навредил общему делу. Ему бы сейчас находиться не здесь, в Киеве, держа ответ за преступления, которых он не совершал (или к которым имел лишь косвенное отношение во благо службы). Его место было там, на юге. Именно за срыв тайных операций я спросил бы с него куда строже, чем за все эти генеральские обиды.
Но чтобы успокоить высшие чины Южной армии, нужно было создать хотя бы видимость того, что государь в гневе отчитывает зарвавшегося комиссара. Реально убирать его с должности я, естественно, не собирался.
Да и лучше при мне, чтобы услышал он и еще один человек, с которым ему, Стрельцову, работать, решить многие вопросы и определить стратегии очень важного дела.
Я потянулся к чаю, отпил. Лето сырое выдается. Сплошные дожди, а нет их, что тоже случается, так облачность, все равно прохладно. На юге это может и ничего, даже хорошо местами, но тут, в Киеве хотелось бы тепла. А то насморк у меня почти что в середине лета? Это не правильно. Это немалые санитарные потери у нас. Благо, что легкими, что лекарств от простуды запаслись.
— Ваше величество… только о державном благе и пекусь, — глухо, но твёрдо меж тем отвечал Стрельцов, не смея поднять глаз. — Сказано было мне, что делать — я и не жалел живота своего. Что-то получается, что-то нет. Как добиваться воли вашей в точности, мы ещё не до конца научены, тайному делу не обучены, вот и приходится набивать шишки на ходу. Вполне резонно, государь…
Полтора года прошло с того момента, как я очнулся в этом мире. Мой новый сыскной аппарат и разведывательная сеть только-только заработали полноценно. Теперь можно было спрашивать с этих людей по всей строгости, но нужно было и понимать: они действительно должны были набить шишки на первых неудачах, чтобы опереться хоть на какой-то реальный оперативный опыт.