Он выдержал паузу, от которой в воздухе, казалось, зазвенело напряжение.
— Я надеюсь, здесь никому не нужно объяснять, насколько нам важно иметь бесперебойную связь и согласовывать наши действия по часам?
Действительно, объяснять это было никому не нужно. У Петра Ласси имелась одна, может, и не самая приятная, но крайне эффективная черта — дотошная педантичность. Он мог повторять одни и те же приказы десятки раз, вколачивая их в головы подчиненных. План предстоящей операции все офицеры, собравшиеся сейчас в крепости, знали от и до. Даже если любого из этих усатых, прошедших не одну кампанию командиров разбудить в предрассветный час и спросить, что должно случиться на втором этапе сражения за Перекоп, он без запинки назовет оба варианта действий, в зависимости от того, откуда именно ударят османы.
— Раз с этим всё ясно, то прошу вас, ротмистр Чирков, доложите, как действуют ваши драгуны, — голос главнокомандующего Ласси стал суше. — И еще. Комиссар Стрельцов, который нынче обретается при государе, с таким жаром выпрашивал у меня дозволение на эту вашу так называемую «охоту». Ну и как? Много ли вы наохотились? Много ли подбили дичи? Честь и совесть не беспокоит ли?
Пётр Петрович позволил себе не свойственную ему пренебрежительную усмешку. Старый европеец не слишком жаловал новомодные, не вписывающиеся в правила линейной тактики выдумки. Ну и эти подлые новые методы войны…
Алексей Иванович Чирков — один из тех отчаянных рубак, кого еще генерал-майор Матюшкин привлекал к личной охране государя императора в тревожном январе тысяча семьсот двадцать пятого года, — ни на секунду не стушевался под тяжелым взглядом главнокомандующего. Он лишь упрямо вскинул подбородок.
Чирков был ярким порождением новой эпохи. Получив по чину личное дворянство, бывший сержант изрядно возгордился. У него откровенно кружилась голова от того, как стремительно он взлетел в ротмистры. Именно таких «выскочек» всегда будет презирать старая родовитая знать, даже если сама она извлекала немалую выгоду из реформ Петра Алексеевича.
Но пока это глухое противостояние старого боярства и новых петровских выдвиженцев оставалось неочевидным. Огромная, почти подавляющая фигура императора надежно закрывала своих птенцов, не позволяя никому усомниться: именно они, проливающие кровь, достойны считаться лучшими людьми империи (наравне с теми же пришлыми немцами). Наступало время, когда любой смышленый мужик мог выслужить шпагу и потомственное дворянство — лишь бы верой и правдой служил государству да был к наукам приспособлен.
Тот же Чирков, к примеру, уже успел окончить недавно созданную офицерскую школу. Теперь он, пусть и плохенько, но владел голландским, совсем примитивно изъяснялся по-французски, а главное — бегло читал и сносно, без грубых ошибок, писал. Этого скудного багажа знаний ему с лихвой хватило, чтобы начать манерничать и нести себя с таким апломбом, который был бы свойственен какому-нибудь потомственному князю или графу.
— В ходе так называемой охоты, господин главнокомандующий, достоверно известно, что мы ликва… ликво… — ротмистр запнулся, мучительно подбирая непривычное иностранное слово.
— Ликвидировали, — усмехаясь в пышные усы, пришел ему на выручку сидевший рядом генерал-майор Зубилин. — Вы, Алексей Иванович, если уж хотите щегольнуть словечками из речей государя, так сперва проговаривайте их про себя. Они вельми сложные.
Чирков густо зарделся, пятна румянца проступили даже на шее. Ему страсть как хотелось казаться умнее, оперируя модными терминами, которые ввел в обиход сам император и которые теперь столичная молодежь старалась ввернуть к месту и не к месту.
Но когда ротмистр справился со смущением и озвучил сухие цифры потерь противника, в штабе повисла изумленная тишина. Цифры оказались поистине внушительными.
Пётр Петрович Ласси прикусил губу и глубоко задумался, барабаня пальцами по столешнице. В его классической картине мира просто не укладывалось в голове, что можно воевать так, как это делает сейчас этот выскочка-ротмистр. А ведь под началом Чиркова находился целый полк — пусть и разбитый на разрозненные стрелковые команды, но насчитывающий восемь сотен отборных бойцов.
Их тактика была пугающе грязной и эффективной. Отряды рассредоточились по всей протяженности оборонительных линий Перекопа. Каждую ночь двойки или тройки таких вот снайперов с нарезными штуцерами, накинув поверх мундиров бесформенные маскировочные балахоны цвета пожухлой степи, скрытно выдвигались на нейтральную полосу.