Они залегали в воронках, лощинах и кустарниках, сливаясь с землей. Они могли лежать часами в холодной грязи, не шевелясь и не разводя огня, ради того, чтобы сделать всего один-два выстрела — выцелить в османских траншеях разодетого, увешанного оружием турецкого офицера и всадить в него тяжелую пулю, после чего бесследно раствориться в сумерках.
Из тех сотен убитых турок, о которых доложил ротмистр, добрая четверть приходилась именно на командный состав. А обезглавить вражескую роту перед штурмом дорогого стоило. Ласси, как прагматичный военачальник, не мог не признать: значимость такой подлой, невидимой «охоты» многократно превосходила результаты десятка красивых линейных залпов.
Ласси так воевать не любил. Более того, эта новая тактика вызывала у него глухое, нутряное отторжение. Ему казалось, что он одобряет нечто запретное, неправильное, откровенно подлое. Пётр Петрович был плоть от плоти старой европейской военной школы, воспитанный в духе рыцарства и «правильной» линейной войны.
В его картине мира противнику нужно было смотреть в лицо, сходиться в честном строевом бою, демонстрируя солдатскую удаль. Враг должен был иметь если не равные шансы, то хотя бы возможность защититься. А хладнокровно, словно в тире, расстреливать ничего не подозревающих людей из новейшего нарезного оружия из-за кустов — это пахло не славной баталией, а банальным убийством.
Ротмистр Чирков стоял навытяжку. Все офицеры в штабе замерли, глядя на главнокомандующего Южной армией и ожидая от него хоть какой-то реакции на этот шокирующий доклад.
Ласси тяжело сглотнул, прокашлялся, словно поперхнувшись собственной слюной, и, отведя взгляд, не слишком решительным, хриплым голосом процедил: — Продолжайте эту работу, ротмистр.
Он отдал этот приказ, потому что память его была острее личных принципов. Пётр Петрович хорошо помнил наставления государя. В личных письмах, которые российский император нередко слал своему командующему, четко и безжалостно проводилась одна мысль: на войне нет ничего важнее самой Победы и результата.
«Ты можешь лгать врагу, можешь опутывать его словесами, применять хоть черта лысого, но главное, чтобы была Победа. Чтобы та воля, которую я имею, всегда воплощалась в результат. И помни, Пётр: победителей не судят. А вот проигравших, даже если они проиграли по всем правилам благородного рыцарства, судить будут по всей строгости. И я, уж поверь, щадить не стану».
Эти слова государя всякий раз впивались в мозг фельдмаршала раскаленной иглой, заставляя забыть о политесе и действовать предельно жестко.
Следом начались другие доклады. Слово взял заместитель комиссара Стрельцова — Никита Федотович Резник. Будучи хитрым, изворотливым карьеристом, он рассудил, что пока прямого начальника нет рядом, наступило идеальное время, чтобы полебезить перед фельдмаршалом и приписать все успехи ведомства лично себе.
Собравшиеся штабные офицеры слушали его вполуха. Резник вещал таким густым, пафосным тоном — словно оду самому себе пел. Обычно с такими театральными завываниями рассказывают сказки на ярмарках. Ирония заключалась в том, что Резник говорил правду, но из-за его манеры никто в штабе ему банально не верил. Не верили ни в то, что горстке диверсантов удалось взорвать в Очакове гигантский склад с боеприпасами, ни в то, что агентура успешно распустила среди османов панические слухи о падении Константинополя. Тем более не верили в озвученные цифры турок, якобы перебитых в суматохе русскими стрелками под стенами очаковской крепости.
— А чего же ты, Никита Федотович, говоришь, что всего тысячу турок побили в тех делах с подрывом склада? — вдруг прервал его Ласси. Главнокомандующий говорил с легким ирландским акцентом, но интонации скопировал мастерски. — Ты уж докладывай мне, что десять тысяч неприятеля убито! Чего его, басурмана, на бумаге-то жалеть?
Штаб грохнул от хохота. Эту шутку, которую Ласси когда-то услышал лично от государя императора, фельдмаршал рассказывал своим подчиненным уже не в первый раз. Поначалу некоторым непонятливым офицерам приходилось даже объяснять ее смысл. Но теперь смеялись все и громко — исключительно потому, что нужно было польстить командующему.
Никита Федотович Резник осекся и посмотрел на смеющегося фельдмаршала с выражением глубочайшей обиды. Он выглядел как ребенок, которого несправедливо выпорол отец: мол, я же к вам со всей душой, с такими новостями, а вы меня при всем штабе на смех поднимаете!