— Довольно, — Ласси резко поднял ладонь, и смех мгновенно оборвался, сменившись звенящей тишиной. Лицо командующего снова стало каменным. — Итак, господа. Радоваться нам еще рано. Сперва турка нужно отбить. Вот к этому мы и будем готовиться. Приводите полки в боевую готовность. Через две седмицы начнем действовать по плану.
Война переходила в ту самую «острую фазу», когда вот-вот и все решится.
Киев.
3 июля 1726 года.
И всё-таки я был абсолютно прав, когда думал о том, что столица Российской империи находится именно там, где находится император. То есть — я.
Киев еще никогда не видел столь масштабного дипломатического и чиновничьего представительства. Из-за этого образовалась существенная проблема: где прикажете разместить не только моих министров и раздутые штаты ведомств, но еще и целую ораву иностранных послов?
К моему крайнему удивлению, французский посол в России, тот самый Жак де Кампредон, успевший съездить во Францию за новыми инструкциями, по возвращении направился уже не в прохладный Петербург, а прямиком сюда, в Киев. Здесь же объявился и посланник Священной Римской империи, блистательный полководец Евгений Савойский. Впрочем, он был здесь скорее проездом — ему надлежало возглавить австрийскую армию в начавшемся конфликте.
Само собой разумеется, наши драгоценные союзники не спешили по-настоящему вступать в эту войну. Они выжидали. Им нужно было, чтобы произошло хотя бы одно генеральное сражение, чтобы понять, на чьей стороне реальная сила, прежде чем делать окончательные ставки. Я их не торопил. Ничего, будет еще мяч и на нашей половине поля.
Я сидел в своем временно оборудованном кабинете в губернаторском доме и методично работал с бумагами. От Посошкова пришел очередной квартальный отчет. Правда, старик немного поспешил его составить, а личная приписка к документу меня и вовсе расстроила.
«Спешу, Ваше Величество, отчитаться перед Вами, ибо здоровьем стал совсем плох, и может так статься, что больше Вас и не увижу», — вновь перечитал я тоскливые строки Ивана Тихоновича.
Я со вздохом отложил свою диковинную шариковую ручку с золотым пером и идеально подогнанным серебряным шариком, снял очки и устало помассировал виски.
И всё же экономические вопросы Российской империи увлекали меня куда больше, чем война. Впрочем, любая война для меня — это, по сути, и есть концентрированная экономика. Даже эта кровавая заруба с Османской империей. Я твердо рассчитывал, что нам не придется останавливаться на полпути и заключать какой-то ущербный, промежуточный мирный договор, чтобы через пять-десять лет, скопив силы, начинать всё по новой. Эта война была для меня сугубо экономической, и решить проблему Юга требовалось раз и навсегда.
«Предварительные сношения с Венецианской республикой и с Испанией показывают, что они пока не готовы к серьезным торгово-экономическим отношениям. Вместе с тем, они уповают на то, что Россия сможет полноценно выйти в Средиземное море, и вот тогда уже, следует вплотную заниматься всеми этими вопросами», — я пробежался глазами по отрывку из аналитической записки Алексея Петровича Бестужева.
— Ты мне еще поуказывай, когда экономику выстраивать с Южной Европой! — пробормотал я. — Знаю, что спишь и видишь, когда с англичанами замиримся, да с датчанами. Жди… Бестужев.
Именно ему я поручил собрать воедино и проанализировать всю агентурную и дипломатическую информацию по Южной Европе. И не только Бестужева. Нужно было знать, как с одной стороны это направление русской политики станут ругать — Бестужев; или хвалить да нахваливать, как Посошков и Скорняков.
Пришло время обратить пристальное внимание не только на север Европейского континента, но и на южные рынки, оценивая перспективы нашей Империи.
— Не верят, гады, что мы сможем победить настолько убедительно, чтобы открыть Проливы и начать свободно торговать, — мрачно пробурчал я себе под нос.
Во всех аналитических записках, приходивших с юга Европы (и прежде всего из Испании), сквозила откровенная желчь. Тон их писем был таким, словно мы долгие годы были добрыми соседями, а теперь вдрызг рассорились из-за межи, вплоть до готовности объявить войну. Уж не знаю, из-за чего испанцы стали такими несговорчивыми. Может, дело в их фанатичной религии? Католичество там сильно как нигде, и эти гордецы воспринимают наше православие так, будто мы для них — сарацины или иудеи.
— Просрали свою империю, вот и злятся на чужие успехи, — жестко припечатал я, вслух подводя итог испанскому вопросу.