Корней тяжело опустился в кресло, собираясь с мыслями. То, что он весьма рационально, без лишних эмоций и бахвальства подошел к анализу только что проведенной им дерзкой операции по взятию Керчи — безусловно повышало его статус в моих глазах с хорошего исполнителя до уровня стратега.
Я не стал говорить ему вслух о том, насколько доволен. Доволен тем, что он смог пересилить в себе это пьянящее чувство радости от победы, сбросить этот хмель от свершенного великого дела и с холодной головой найти немало изъянов в той операции, которая со стороны казалась прошедшей без сучка и задоринки. Такое критическое мышление в этом веке — товар штучный, на вес золота.
— Ты понимаешь, Корней, что тебя и твою команду, которая свершила такие дерзкие дела, я больше не могу держать просто возле себя в качестве телохранителей. Да, ты один из тех немногих, кому я доверяю свою жизнь без оглядки. Но и я тут не сам себе хозяин. Я — первый слуга Империи, — сказал я, не обращая внимания на вытаращенные, откровенно испуганные глаза своего собеседника.
Еще бы, в голове человека восемнадцатого века никак не укладывалось, что сам император, самодержец всероссийский, может называть себя чьим-то слугой, пусть даже и слугой государства. Но тут я демонстрирую еще и свое право на власть. Я — работяга, я истинный император. И таким же стараюсь вырастить Петра Алексеевича.
Однако, я не не стал подымать эту тему. Она только моя, но продолжил, чеканя слова:
— На юге Греции, в горах, обитает весьма занимательный народец — клефты. По сути, с точки зрения закона, они жестокие бандиты, ведущие полупиратский образ жизни. Мне нужно, чтобы ты отправился туда и поднял этих отчаянных головорезов на бескомпромиссную войну с Османской империей. Чтобы ты за наши деньги и нашими мушкетами помог сколотить из них полноценную дивизию и ударил туркам в тыл. В идеале — взял Салоники. При этом вся твоя штурмовая команда, которая была с тобой в Керчи, отправится вместе с тобой. Исключение — только моряки, да и то, часть флотских спецов я тебе выделю.
— Государь? Полномочия мои какие? Одно дело — город взять, иное — командовать разбойниками, — Корней хотел показать мне, что он нисколько не разочарован, что голов хоть куда отправиться, да хоть бы и в Пекло, если только я повелю.
— Полные… они почти язычники, их вера не понятна. Золота у тебя будет много. Купишь частью их, пообещаешь Лаконику в управление, когда все закончится. Они… некоторые из них… считают себя потомками спартанцев, — говорил я.
Говорил то, что знал из будущего. Были подтверждения, что эти бандиты существуют и сейчас. Вот пусть бы их и поднял на революцию. Пусть забирают себе даже весь Пелопоннес. Этого хватит им. Но а больше… нет.
Я пристально посмотрел в глаза Корнея, выискивая там страх или разочарование. Я отлично знал, чего он хочет на самом деле и к чему так отчаянно стремится. Была в столице одна девица из весьма знатного боярского рода, по которой мой начальник тайной стражи сох, как мальчишка.
Я, конечно, не был поборником подобных неравных браков, учитывая сословную пропасть между ними. К тому же, девице той исполнилось всего-то пятнадцать лет. Мой современный менталитет бунтовал, но здесь, в этом времени, даже мне, всесильному императору, было архисложно продавить закон, по которому девиц дозволялось бы выдавать замуж только по достижении совершеннолетия — с восемнадцати лет.
Хотя с высшими церковными иерархами мне в ближайшее время все же надлежит серьезно поговорить, чтобы браки не заключали хотя бы раньше, чем невесте стукнет шестнадцать. Как мне кажется, подобная прогрессивная мера может быть встречена косным обществом в штыки куда более агрессивно, чем мое лояльное отношение к тем же старообрядцам.
— Всё ли ты понял из того, чего я хочу от тебя в Греции? — прервав свои размышления, спросил я.
— Так точно, государь. Всё исполню, — глухо, но твердо ответил он.
— Не робей, Корней. Пригляжу я за твоей зазнобой, чтобы никому ее силой не выдали, пока ты по горам скачешь, — усмехнулся я, видя, как у парня отлегло от сердца. — Сам поговорю с князем, ее отцом. Но ты должен понимать, чего мне это будет стоить. И уж тебе-то — тем более. Вспомни историю, которую я тебе как-то рассказывал долгими зимними вечерами. Про норвежского короля Харальда Прекрасноволосого. Вспомни, сколько земель он прошел мечом, сколько добыл себе кровавой славы только для того, чтобы стать ровней для той девицы, которую полюбил.