Месье Кампредон стоял передо мной, вытянувшись во фрунт, являя вполне неплохую, офицерскую выправку. При последней нашей встрече я видел перед собой исключительно рафинированного аристократа с напудренным париком, манерно оттопыренным мизинчиком и шагающим так, словно он слегка скользит по паркету Версаля.
Сейчас же француз разительно переменил свое поведение. Тем самым он лишь лишний раз доказал, что действительно является весьма грамотным, гибким и сообразительным дипломатом — возможно, лучшим из тех, кого сейчас мог бы предложить французский дипкорпус для работы в непредсказуемой России. Он менялся под меня и мое окружение.
Вот только в целом вводные для его дипломатической миссии были настолько ущербными, а местами и откровенно преступными (и лишь чудом пока еще не раскрытыми до конца), что я искренне не знал, как он сейчас будет выкручиваться.
— Слушаю вас, месье Кампредон, — начал я разговор. — Вы прибыли в Вышгород, потом в Киев.
Я вальяжно восседал в глубоком кресле, закинув ногу на ногу и, в пику его прошлой встрече, сам откровенно манерно постукивал пальцами по тяжелому золотому набалдашнику своей трости. Глухой, ритмичный стук разносился по кабинету, задавая нервный такт нашей беседе.
— Вы настойчиво искали встречи со мной. Я не отказал вам в аудиенции, но, признаться, совершенно не понимаю, зачем она вообще нужна. Разве что для того, чтобы вы официально сообщили мне: мой венценосный брат Людовик окончательно решил объявить мне войну. В конце концов, это было бы куда более честным и достойным решением, чем интриговать и воевать против России подло, исподтишка.
По едва уловимому движению лицевых мышц французского посла я понял, что он растерян. Он тут же попытался прикрыться маской непроницаемости, но было поздно. Кампредон уже прекрасно осознал: у нас на руках есть неопровержимые доказательства участия французов в тайной войне против короны.
— Вы, кажется, не приняли мои прошлые слова всерьез. Или, быть может, Версаль абсолютно не страшится того, что победоносные, вышколенные русские полки в один прекрасный день будут стоять лагерем на Рейне и напрямую угрожать… ну, скажем, Ла-Рошелю? — произнес я, делая нарочито долгую паузу и давая французскому послу возможность хоть как-то переварить сказанное.
Именно что «хоть как-то» он и ответил. Дипломат моргнул, сбитый с толку странной географией угрозы:
— Но… почему именно Ла-Рошелю, ваше императорское величество?
А действительно, что ему ответить? Сказать правду? То, что государь всероссийский при виде лощеного француза вдруг ни с того ни с сего вспомнил нетленное произведение Александра Дюма-старшего «Три мушкетера»? Первая книга заканчивается на осаде Ля-Рошели. Конечно же, нет. Тем более что этого романа еще даже в помине не существует, до его написания должно пройти больше ста лет.
— А почему бы и не этот славный городок? — я легкомысленно повел плечами, на ходу импровизируя и напуская на себя вид прожженного стратега. — Насколько мне известно, именно Ла-Рошель является одной из основ выживаемости экономики Франции. В Европе нет больших запасов соли, чем там. Да и порт сам по себе вполне выгодный и глубоководный — уверен, наша развивающаяся русская Ост-Индская компания с удовольствием использовала бы его для своих торговых нужд.
Сказав это с умным видом, я вдруг сам задумался: а действительно ли Ла-Рошель до сих пор остается таким важнейшим опорным пунктом для существования всей Франции? Пожалуй, нет. Если еще полтора века назад французская корона критически зависела от добычи соли в этой мятежной, населенной гугенотами провинции, то сейчас экономическая ситуация, насколько я помнил историю, несколько выровнялась. Соли во Франции теперь хватает везде. Как и мяса, которое этой солью нужно заготавливать впрок.
В целом, если анализировать макроэкономику и искать мощнейшую державу Европы — то это, безусловно, аграрно-демографическая Франция. Даже не Англия и не Голландия. Благополучие последних слишком сильно зависит от заморских колоний, а значит — от капризных океанских ветров, морских штормов, удивительной храбрости конкретных капитанов и множества других непредсказуемых факторов. Морская торговля не может давать стабильный, железобетонный прирост экономики, который можно легко просчитать, чтобы прогнозировать, куда государству двигаться дальше. А вот французская земля — может. И тем опаснее был стоящий передо мной враг.
Впрочем, не хватало мне еще на полном серьезе ломать голову над французской или голландской экономикой. Нам бы тут свою, российскую, выправить, поставить на нужные рельсы и сделать хоть сколько-нибудь прогнозируемой.