Но пора было заканчивать сыпать угрозами. Иначе мой «венценосный брат» Людовик в своем Версале и впрямь сочтет, что русский царь способен лишь яростно сотрясать воздух.
Я резко поднялся из кресла и тяжелым шагом принялся мерить кабинет из стороны в сторону. Во мне ледяной волной вновь зарождался гнев. Появилась даже навязчивая мысль: немедленно закончить эту бессмысленную аудиенцию или перенести ее на неопределенное «после». Того и гляди, сорвусь и просто прибью этого рафинированного французского посла тяжелым золотым набалдашником своей трости прямо здесь, на персидском ковре.
В этот момент внутри меня случился жесткий, болезненный диссонанс. Две части моей личности словно бы вступили в яростный физический спор. Биологическое естество Петра Алексеевича, подогретое дурной царской кровью, требовало немедленного выплеска эмоций и наказания для зарвавшегося француза — столь жестокого, насколько это вообще возможно. Петру было плевать на политическую конъюнктуру, дипломатический этикет и тонкие интриги на карте Европы. Разум же моего времени, который обязан всегда преобладать у грамотного правителя, отчаянно тянул поводья на себя.
И всё же… Я прекрасно понимал: если сейчас не дать выплеснуться наружу хоть малой капле этого исторического царского гнева, он завладеет мной целиком, и тогда французский посол совершенно точно распрощается с жизнью.
Я сделал резкий, хищный подскок. Оказавшись практически мгновенно на расстоянии вытянутой руки от француза, я увидел, как в его глазах мелькнул первобытный ужас. Кампредон даже успел рефлекторно дернуться рукой к эфесу своей парадной шпаги — непростительная дерзость в присутствии императора!
— Бам!
Мой тяжелый, пудовый кулак с хрустом обрушился в наглую, выбритую челюсть французского дипломата.
Кампредон рухнул на паркет как подкошенный. Я сверху вниз смотрел на него, лежащего в глубоком нокауте, и первую секунду даже мелькнула мысль: неужто и впрямь прибил с одного удара?
Но вскоре этот щеголь судорожно втянул воздух, открыл мутные глаза и начал ими так часто и испуганно моргать, что казалось, у него появилась шальная мысль взлететь на этих самых ресницах, как на крыльях, и убраться куда-нибудь подальше от моего монаршего гнева. Смотрел он на меня сейчас исключительно как на дикого, непредсказуемого зверя.
Наверняка в этот самый миг в гудящей голове просвещенного европейского дипломата роятся панические мысли о том, что я и есть тот самый библейский Антихрист. И что правы были те многие, кто до недавнего времени меня так и называл. Да, впрочем, и раскольники-никонианцы у нас тоже частенько грешили тем, что в тайных беседах наделяли меня столь злостными эпитетами. Ну а если я буду считаться исчадием ада и для католиков — что ж, в этом особого ужаса для себя я не видел. В конце концов, настоящими друзьями мы вряд ли станем даже с теми же австрийцами, с которыми у нас вроде бы подписан всеобъемлющий и глубокий союз. Политика не терпит дружбы, она терпит только силу.
— Вставай, француз! — резко бросил я, попутно схватив со стола хрустальный графин и щедро плеснув ледяной водой ему прямо в бледное лицо.
Это тоже было своеобразное, выверенное унижение. Правда, теперь мне было абсолютно все равно, что и как будет думать обо мне этот «Кардамон» — пусть он хоть трижды Жак де Кампредон.
— А теперь хорошенько вспомни, француз, те слова, которые я тебе уже говорил, — негромко, но веско произнес я, глядя, как он, отплевываясь и держась за челюсть, пытается подняться на колени. — Я говорил, что есть еще хоть какой-то мизерный шанс нашим державам держаться вдали от пушечных выстрелов и не направлять штыки друг против друга. Я просил о малом: лишь о том, чтобы вы не смели вмешиваться в наши прямые дела с турецким султаном!
Развернувшись на каблуках, я подошел к массивной дубовой двери и один раз тяжело стукнул в нее тростью. Тут же на пороге, словно из-под земли, вырос Корней Чеботарь.
Раз уж он пока еще находится при мне, то пусть и дальше исполняет обязанности моего главного телохранителя. А заодно — пусть тестирует тех гвардейцев, кто сейчас официально несет караульную службу во дворце, и сравнивает реальный уровень защищенности императора.
Кстати, для этой цели я им недавно даже особую игру придумал. Что-то вроде советской «Зарницы», но только со специфическим уклоном: с задачей в кровь набить друг другу морды, прорываясь к условной цели. Судя по разбитым носам гвардейцев в коридорах, игра прижилась.
— Давай, веди сюда того француза, которого наши орлы взяли под Азовом, — коротко приказал я стоящему у дверей Чеботарю.