Впрочем, пленный французик уже находился здесь, в приемной, под надежной охраной. Как бы ни складывался мой сегодняшний разговор с послом до этого спонтанного инцидента с рукоприкладством, я изначально планировал предъявить ему живое, дышащее свидетельство того, что просвещенная Франция вмешивается — причем самым активным и гнусным образом — в дела Османской и Российской империй.
Когда пленника втащили в кабинет, я указал на него тяжелой тростью: — Ну, говори представителю твоего монарха, месье Кампредону, как именно ты попал в Азов. Что ты там делал? И сколько еще таких же, как ты, инструкторов по войскам султана готовы проливать русскую кровь? — жестко произнес я и, не дожидаясь ответа, с силой и весьма чувствительно врезал золотым набалдашником трости французскому артиллеристу прямо под ребра. В то самое место, которое, как я думаю, и без того было у него не самым здоровым после бесед со следователями.
Пленный глухо охнул, согнулся, но устоял. А ведь строптивым поначалу оказался сукин сын! Но лишь до поры до времени. Ровно до того момента, пока мастера заплечных дел всё-таки не научили его матушку-Россию уважать, а русского государя почитать едва ли не за Боженьку.
У каждого, даже самого фанатичного и стойкого человека, есть свой болевой и, что куда важнее, психологический порог. Учитывая, что мои русские палачи теперь не только банально мучают плоть дыбой да каленым железом, но и начинают активно применять передовые методы психологического дознания, шансов у него не было.
Если раньше такие вещи делались инквизиторами в застенках интуитивно, то сейчас у Тайной канцелярии появились специальные методические брошюрки. Я сам их надиктовал по памяти из прошлой жизни и велел разослать в том числе в войска особого назначения — чтобы офицеры умели грамотно проводить полевой экспресс-допрос.
Я твердо знал: сломить человека до дна — это не просто тупо вырывать ногти или отрезать конечности, превращая ценного свидетеля в кусок мычащего мяса. Это целый комплекс весьма «забавных» психологических упражнений: деривация сна, температурные качели, игра на глубинных фобиях.
Так что этот французский офицер закономерно сломался и поплыл. Теперь он был готов хоть родную мать продать оптом и в розницу, лишь бы только от него отстали и позволили вдоволь выспаться и поесть.
Пока пленный артиллерист монотонно вещал, Кампредон на глазах всё больше терял тот лоск и напыщенно-важный вид, с которым еще недавно входил ко мне. И дело было даже не в том, что я, судя по багровеющей скуле, выбил послу пару зубов и у него зверски ныла челюсть. Просто на дипломата сейчас обрушилось пугающее откровение: оказывается, какой-то рядовой офицер может знать столько важнейших стратегических подробностей, которые, казалось бы, могли звучать исключительно в кулуарах королевского дворца в Версале! А тут — всё выложено чужакам как на духу.
— Французских военных инструкторов, о которых достоверно знаю только я, было тайно отправлено в Османскую империю не меньше тысячи человек. Значительная часть из них прямо сейчас продолжает активную подготовку турецкой пехоты по передовому европейскому образцу в крупных городах империи, — безжизненным, спокойным голосом вещал сломленный артиллерист, глядя в пустоту.
— Ну, будет с него! Уведите! — приказал я гвардейцам, брезгливо указывая на сгорбленного пленника.
Внешне он выглядел вполне целым, словно бы и не битым, стоя передо мной в щегольском мундире французского офицера. В этом крылась моя отдельная издевка. Когда наши орлы брали его под Азовом, на нем было турецкое одеяние, чтобы сойти за местного. Но мы специально, за казенный счет, пошили ему по мерке новенький королевский мундирчик, чтобы Кампредону было кристально ясно видно: кто это тут в белоснежных военных платьях по нашим южным рубежам расхаживает.
— Моя канцелярия тщательно переписала показания дознания не только от этого офицера, но и еще двадцати одного такого же «заблудившегося» инструктора. Все эти бумаги будут немедленно переданы вам, господин посол, — ледяным тоном произнес я, нависая над Кампредоном. — Разумеется, это лишь копии. А вот оригинальные, подписанные свидетельства французских злодеяний, прямого нарушения Францией дипломатических договоренностей, статуса нейтралитета и невраждебности между нашими странами — всё это будет передано с надежной оказией моему венценосному брату Людовику. Ну и, конечно же, всему европейскому дипломатическому корпусу. Пусть посмотрят, чего стоит ваше слово.
А потом сел за столик как будто они в чём не бывало принял читать книжку. Рене Декарта решил изучить. Понял, что этого не достаточно. Да и прочитал я уже его, на последней странице закладка была.