Глава 11
Остров Кауаи.
6 июля 1726 года.
Мичман Дмитрий Леонтьевич Овцын первым вывел исследовательский экспедиционный отряд на сушу. Поступал ровно так же, как и ранее, в Америке, на других островах этого архипелага, а ранее на Алеутских островах.
Каких-то особых признаков жизнедеятельности дикарей вокруг видно не было, хотя цепкий взгляд молодого, но подающего надежды, офицера сразу отметил глубокие борозды на влажном берегу. Это говорило о том, что вот здесь, совсем недавно, стояли тяжелые долбленые лодки-катамараны, присущие жителям всех этих островов, названных на картах Гавайскими.
Тут же виднелись и множественные отпечатки босых ног, хотя тяжелые океанские волны раз за разом накатывали на берег, порой столь сильно, что быстро сметали любые доказательства недавнего присутствия человека.
С корабля прибывали одна за одной тяжело груженные шлюпки. Трехмачтовый фрегат «Юнона» встал на якорь в бухте, развернувшись бортом к берегу, и внимательно следил за всем происходящим. Пушечные порты были открыты: при малейшей необходимости артиллеристы были готовы открыть убийственный огонь картечью поверх голов двадцати смельчаков, уже в который раз высаживающихся на эти неизведанные, дикие берега.
— Давай, братцы, живее! Чует мое сердце, что здесь всё просто не будет, — подгонял своих морских пехотинцев Овцын.
Он был молод, даже очень молод для командования таким десантом, но почему-то сам государь-император настоял, чтобы Овцына включили в эту важнейшую экспедицию к берегам Русской Америки и Гавайским островам. Так что теперь быстро ставший мичманом, а еще буквально вчера бывший простым гардемарином, Дмитрий Овцын изо всех сил старался оправдать возложенное на него высокое доверие.
Прямо сейчас бойцы лихорадочно набивали мокрым песком и прибрежной грязью холщовые мешки и выкладывали из них первое оборонительное препятствие — невысокий бруствер. Эта стенка должна была, в случае внезапного и агрессивного нападения туземцев, надежно укрыть русских моряков от первого удара.
Дмитрий Леонтьевич Овцын уже прекрасно знал из докладов других мореплавателей, из тайных, поросших легендами сообщений от самого императора, что самое страшное оружие местных — это тяжелые копья. И то, как эти дикари владели ими — почти сказочно, невероятно метко и смертоносно, — заставляло относиться к ним со всей серьезностью. Мичман строго-настрого запретил своим людям недооценивать как природную храбрость туземцев, так и их воинское мастерство.
Но против организованного укрепрайона, пусть и небольшого, местные воины ничего путного сделать не могут. И в какой-то момент, когда ряды мешков уже начали очерчивать контур будущего небольшого бастиона, призванного удержать плацдарм для высадки трех рот морской пехоты, кусты на краю грязевой отмели зашуршали.
Из темного леса, шатаясь, показались два человека. Это была картина, совершенно ломающая все те напряженные, кровавые ожидания, к которым готовился русский офицер и его настороженные бойцы.
Один из морских пехотинцев, стоявших в охранении у недостроенного бруствера, от неожиданности едва не выстрелил со испугу, когда буквально в десяти шагах от него из густых зарослей папоротника с хрустом вывалились эти двое. Палец матроса уже дрогнул на спусковом крючке тяжелого мушкета.
— Не стрелять! — рявкнул Овцын, резко ударив ладонью по стволу матросского ружья, уводя его в сторону океана.
Никто больше и не пытался стрелять. Да и вышедшие из джунглей беглецы были явно не вооружены. А когда рассеялась утренняя дымка и матросам удалось разглядеть их получше, весь передовой отряд и вовсе оцепенел от изумления, забыв о том, что нужно броситься на помощь. Картина была поистине поразительной: изможденная, с перепачканным грязью и золой лицом темноволосая девушка — считай, совершенно голая, лишь в разорванной набедренной повязке, — из последних сил тащила на себе дюжего туземца. Мужчина был не просто высоким и жилистым, а по-настоящему мускулистым, тяжелым воином, чье бедро было туго перетянуто куском окровавленной ткани.
Овцын первым сбросил с себя оцепенение и подскочил к девушке в тот самый момент, когда она уже слепо ступала по топкому океанскому побережью. Мичман ловко перехватил раненого мужчину, забирая его тяжесть на свои крепкие плечи.
— Сержант! Сюда, живо! — тут же крикнул он ротному фельдшеру, отвечавшему за медицину в их десантном отряде. — Осмотреть раненого и немедленно принять на излечение! Остановить кровь!
Но более всего русских моряков поразило другое. Девушка словно бы вообще не заметила, что у нее на плечах теперь нет неподъемной ноши. Она находилась в состоянии глубочайшего, парализующего шока. Не видя перед собой абсолютно ничего, она по инерции продолжала шагать вперед, прямо в набегающий прибой, всё так же натужно сгорбившись, словно продолжала тащить этого тяжелого мужчину.