Гулко, с тяжелым раскатистым эхом забухали четыре нарезных штуцера. Меткие стрелки, заранее занявшие позиции на флангах, начали методично контролировать тот участок пляжа, где мокрая глина и песок уже обильно окрашивались в багровый цвет.
Короткое оцепенение туземцев, столкнувшихся со стеной свинца, полностью перечеркнуло их шанс задавить чужаков в первой, самой яростной рукопашной сшибке. Численный перевес таял с каждой секундой. Лишь спустя долгих полминуты замешательства в сторону русского строя со свистом полетело первое копье.
Оно нашло свою цель. Молодой морской пехотинец, смышленый и расторопный новобранец, которому бы еще служить и служить Империи верой и правдой, коротко охнул и осел на песок. Тяжелое копье с наконечником из обожженного дерева, не будучи ни железным, ни стальным, с пугающей легкостью распороло плотное сукно мундира, раздвинуло ребра и вошло точно в сердце.
Дьявольская точность броска могла бы ошеломить Овцына и его солдат, но они уже насмотрелись подобного на других островах архипелага. Лимит удивления был исчерпан. Смерть товарища не подарила врагу и десяти секунд заминки. Русский строй сомкнулся.
Звякали шомпола, загоняя пули в стволы — фузеи безостановочно перезаряжались. А вот брошенные туземцами копья оставались лежать на песке, назад их дикарям никто не возвращал. Между тем, граненые штыки уже были примкнуты, и в воздухе повис вопрос: чье искусство ближнего боя окажется смертоноснее — первобытное копье или совершенная европейская фузея.
Впрочем, до врага оставалось еще не менее пятидесяти шагов. Русские пехотинцы, повинуясь приказам, предпочитали расстреливать строй аборигенов на дистанции, не переходя в лихие и бессмысленные штыковые атаки. И эта тактика работала безотказно. Поле боя у кромки воды представляло собой вязкую жижу. Огромные, тяжелые воины-гавайцы проваливались в нее чуть ли не по колено, теряя скорость и становясь отличными мишенями. Лезть в эту же топь, чтобы испытать судьбу в рукопашной, было верхом глупости. Овцыну даже пришлось жестким окриком осадить пару горячих голов в своем отряде, рвавшихся вперед отомстить за убитого юнца.
— Упорные, суки! — сквозь зубы процедил Овцын. Его пальцы совершали отточенные, быстрые движения, перезаряжая кремневый пистолет.
В этот момент несколько туземцев, словно разорвав невидимые путы, вырвались из общей массы и рванули вперед. Они безошибочно определили в человеке с офицерскими знаками отличия командира белых людей.
— Бах! — Овцын успел вскинуть руку и разрядить пистолет в грудь ближайшему дикарю.
Но на этом возможности огнестрельного оружия пока исчерпали себя. Офицер отбросил пистолет и выхватил тяжелую армейскую шпагу. Этим клинком он владел виртуозно, ежедневно упражняясь на палубе корабля с лучшими фехтовальщиками экспедиции.
Рядом с командиром мгновенно выросли два дюжих пехотинца с примкнутыми штыками — оба только что разрядили стволы в последнем залпе.
Один из нападавших гавайцев, оказавшийся прямо перед строем, продемонстрировал невероятную звериную грацию. Едва уловимым движением он отбил направленную в него фузею и тут же, на возвратном движении, глубоко всадил свое оружие в бок русского солдата.
Но развить успех дикарь не успел. Овцын, сделав короткий выпад, точным и безжалостным ударом шпаги пробил грудь этого гиганта — как оказалось позже, одного из лучших воинов племени Тукуава.
Второму пехотинцу, стоявшему слева, повезло больше. Увидев летящее прямо в сердце копье, он успел резко довернуть корпус. Снаряд просвистел мимо. Не имея пространства для укола штыком, солдат с размаху, как тяжелой дубиной, впечатал окованный приклад прямо в челюсть следующего туземца, сваливая его в кровавую грязь.
— Бах! — хлестко ударил с фланга далекий штуцер меткого стрелка. Еще один бросившийся на Овцына абориген споткнулся на полном ходу, зарывшись лицом в песок.
Раздались гортанные, надрывные крики — уже не приказы вождя, а скорее вопли отчаяния и боли. Оставшиеся на ногах туземцы, подхватывая раненых, начали медленно пятиться к густой зелени джунглей. Они уходили неохотно, не опуская оружия, то и дело бросая на незыблемый строй русских солдат полные дикой, первобытной злобы взгляды.