— Давайте начистоту, Фридрих Август, — я налил в кубки легкого вина. — Уверен, что по дороге сюда вы, человек просвещенный, тонко чувствующий искусство, не раз ловили себя на мысли, что встретите в Киеве дикого варвара. Этакого степного медведя, не способного отличить мазок Рембрандта от кисти Рубенса. Ведь в последний раз мы виделись с вами очень давно, вначале Северной войны. Вы тогда были весьма молоды… четыре или пять лет вам было. Но я хочу сразу расставить точки. Я вижу перед собой будущего короля Речи Посполитой. Если мы договоримся прямо здесь и сейчас, то вы — король.
В большой политике людей порой нужно шокировать откровенностью. И сейчас я применил этот прием против единственного законного наследника Августа Второго. Точнее, против того, кто имел неоспоримое право наследования. Был ведь еще и Мориц Саксонский — нынешний мой зять.
В свое время ловкому дипломату Борису Куракину удалось выбить бумагу, где Август де-юре признавал Морица своей кровью. И хотя в том документе не было откровенно написано слово «бастард», весь его тон говорил о том, что статус Морица не идет ни в какое сравнение со статусом человека, сидящего сейчас передо мной.
Но шокировали и меня. Причем, если я делал это сознательно, выстраивая линию разговора с Фридрихом Августом тщательно и выверенно, то он показал… Политика для этого человека, как и судьба Польши ничего не стоят. Вернее, столь мало, то он готов был бы совершить обмен: Речь Посполитая, скажем так… на Сикстинскую Капеллу.
— Я наслышан, Ваше Величество, что ваша супруга — еще даже до того, как официально стала оной, — через своих доверенных лиц скупила в Европе практически всё, что представляло хоть какую-то художественную ценность! — горячился Фридрих Август, явно считая именно этот вопрос самым насущным на нашей встрече. — Конечно, у саксонского двора никогда не будет столько средств, чтобы соревноваться с вами в аукционных баталиях. Но оставьте хоть что-то и для меня! Как же я смогу пополнить свою скромную коллекцию, когда все торговцы антиквариатом усвоили одно: стоит привезти полотно признанного мастера или редкую книгу, и русские обязательно купят ее за любые деньги!
Этот человек был бесконечно далек от суровой политики, а от военных дел — еще дальше. Главной целью и подлинной страстью его жизни, как мне уже докладывала тайная канцелярия, являлось изящное искусство. Он самозабвенно собирал свою коллекцию: редкие образцы живописи, античные статуи, изысканные ювелирные изделия.
Вот только финансовые реалии наследника саксонского курфюрста разительно отличались от тех колоссальных сумм, которыми мог спокойно оперировать, к примеру, мой наследник Петр Алексеевич. Большинство европейских дворов жили весьма скромно. Было бы иначе и те войска, что прибыли ко мне для усиления от Августа, не составляли бы как бы не четверть всех сил, которыми обладает польский король и одновременно саксонский курфюрст.
И, глядя на сидящего передо мной принца, я всё больше укреплялся в мысли: корону Речи Посполитой он жаждет получить прежде всего ради того, чтобы расширить финансовые возможности для своих эстетических изысканий, а вовсе не для того, чтобы утруждать себя дипломатией и нудным управлением.
— Я безмерно благодарю вас, Ваше Величество, за то, что вы соблаговолили предоставить мне подробный реестр тех замечательных картин, которые скупила по всей Европе ваша супруга, — тем временем с придыханием добавил он.
Я мысленно усмехнулся. А ведь в самом начале нашей беседы из моих уст прозвучал даже не тонкий намек, а прямое, тяжеловесное предложение от лица императора Всероссийского. Я открыто заявил, что готов поддержать Фридриха Августа в его скорых претензиях на польский престол. Я собирался с холодным расчетом обсудить именно это. Как и то, какие конкретные территориальные преференции получит Россия в Речи Посполитой, когда королем нашего извечного политического соперника станет вот этот увлеченный холстами молодой мужчина. А он всё о картинах…
Признаться, память из моей прошлой жизни услужливо подкидывала мне хрестоматийный портрет Августа III. И тот человек, что сейчас гостил в моей резиденции, был абсолютно, категорически не похож на то изображение, доступное мне в будущем. На том музейном холсте я помнил одутловатого, откровенно страдающего тяжелым ожирением монарха с обрюзгшим лицом — не с одним и даже не с двумя, а, наверное, с тремя тяжелыми подбородками. Сейчас же в кресле напротив сидел относительно стройный, подтянутый, явно не пренебрегающий физическими упражнениями мужчина, который был мало похож на себя же образца эдак через пятнадцать лет.