И вопрос этот был ой каким непраздным. Священная Римская Империя германской нации представляла собой лоскутное одеяло из сотен княжеств и епископств. Она держалась не только на экономике и династических браках, но, в первую очередь, на этой идеологической скрепе — идее преемственности величия Рима. Выбей этот незримый фундамент, и лоскуты неминуемо расползутся.
— Ваше Императорское Величество… вы предлагаете мне взойти на престол Речи Посполитой лишь для того, чтобы тут же ее развалить и передать эти земли в ваши руки? — после долгой, напряженной паузы медленно произнес Фридрих Август, наконец-то осознав масштаб предложенной игры.
— Когда вы, мой милый друг, — я сделал нарочитую паузу, — а точнее, если так сложатся звезды, что вы станете королем Речи Посполитой… А вы, как человек неглупый, должны понимать: без штыков Российской Империи этому просто не суждено осуществиться. Так вот, когда это произойдет, вы будете делать абсолютно всё, что я вам скажу. Вплоть до того, что, если мне однажды понадобится расчленить Речь Посполитую на части, вы безропотно подпишете этот указ. Иначе вы просто не получите корону.
Фридрих Август побледнел, пальцы его судорожно вцепились в подлокотники кресла. Но я не дал ему вставить ни слова.
— С другой стороны, не стоит так пугаться. На политическом театре мы всё обставим максимально изящно. Мы сделаем так, что перед историей и народом во всем будет виноват исключительно строптивый польский Сейм и жадные магнаты, но никак не вы. Ваша главная задача на троне будет заключаться в другом: безмятежно наслаждаться искусством. Вы сможете возвести культуру в Варшаве или Дрездене до таких небывалых высот, каких человечество еще не видывало со времен Ренессанса. Мы это профинансируем. И всё. Больше от вас не потребуется ничего. Но я говорю вам эту жестокую правду прямо сейчас, глядя в глаза, чтобы потом, когда вы прозреете и поймете, что на самом деле происходит с вашим королевством, вы не стали с обнаженной шпагой метаться по дворам Европы в поисках военной помощи. Вы должны четко усвоить уже сегодня: за всем этим стою я.
Такое предельное откровение было даже не то чтобы вульгарным — по меркам европейских кабинетов оно являлось неслыханным дипломатическим преступлением. Но, с другой стороны, дипломатия — это та же война, только без грохота пушек. Здесь бьют не картечью, а словами, ультиматумами и кулуарными сделками. И на войне, если удается применить нечто совершенно новое, шокировать противника невиданным оружием, разрушающим все прежние тактические шаблоны, битва часто выигрывается одним ударом.
Так что будем считать мою вопиющую грубость хладнокровно рассчитанным ходом. До утонченного Фридриха Августа должно было раз и навсегда дойти: русский император с ним не шутит. Я буду действовать предельно жестко. Если он вдруг решит затеять за моей спиной свою элегантную самостоятельную игру, наивно полагая, что благодаря монаршему статусу ему за это ничего не будет… Будет. Еще как будет. Скорее всего, этого человека просто не станет.
— А теперь, мой милый друг, я настоятельно прошу вас ничего мне не отвечать, — я примирительно улыбнулся, снимая напряжение. — Вы должны подумать на досуге. Взвесить все риски и понять, к чему вы на самом деле стремитесь в этой жизни. Задайте себе вопрос: кто вы? Являетесь ли вы Александром Македонским или Юлием Цезарем, готовым сгореть в пламени великих свершений? Или же вы с радостью удовольствуетесь благополучной и созерцательной ролью Сенеки или Плутарха?
С этими словами я неспешно поднял кубок, до краев наполненный густым темно-рубиновым вином, и жестом пригласил своего ошеломленного гостя тоже отведать напиток.
Это было весьма недурное крымское вино. Признаться, когда мы только заняли полуостров, я был приятно удивлен тем, что в Крымском ханстве дела с виноградарством обстояли отнюдь не так плачевно, как можно было ожидать. Да, конечно, накладывался строгий отпечаток исламской религиозности. Но ведь, кроме самих крымских татар-мусульман, в Крыму издревле проживало огромное множество иных народов. Там обитали крымские готы, бывшие в основном христианами, общины евреев и караимов, множество православных греков. Хватало и католиков — потомков тех самых генуэзцев и венецианцев, чьи торговые фактории когда-то усеивали всё побережье.