Вскоре двери моего кабинета распахнулись, и внутрь уверенным шагом вошел граф Флеминг — командующий тем самым экспедиционным войском, которое прибыло мне на помощь от моего венценосного брата, короля Польши и по совместительству курфюрста Саксонии.
Справедливости ради стоит сказать, что Август Второй не оставил меня без реальной помощи и не прислал отряд лишь для номинального присутствия. Напротив, старый интриган видимо хотел показать, что он и сам еще не лыком шит. Потому сейчас под моим стратегическим началом находился превосходный корпус из двенадцати тысяч свежих воинов.
Для понимания всей ценности этого дара нужно знать сухие цифры: вся регулярная армия Саксонии насчитывала от силы тридцать пять — сорок тысяч солдат и офицеров. Отдать почти треть армии союзнику — это жест. В корпусе, который по численности все же скорее дивизия, были и польские войска. Две хоругви отжитых, ретроградных, польских гусар. Хотя, я был уверен, что использовать этих, закованных в латы, воинов при некоторых обстоятельствах — очень даже можно.
Что же касается в целом польских войск, то в Речи Посполитой буквально недавно, и десяти лет не прошло, как Сейм начал безжалостно урезать армию. Шляхта просто не могла и не хотела полноценно кормить своих солдат. Никаких военных реформ там не проводилось, поэтому польское войско сейчас представляло собой скорее неорганизованную разбойничью шайку, чем регулярную европейскую армию.
Так что саксонские пехотинцы и драгуны — вышколенные, дисциплинированные, одетые с иголочки солдаты и офицеры графа Флеминга — были для нашего предстоящего турецкого похода весьма и весьма ценным приобретением.
В Киеве уже собирался корпус Бориса Саксонского. В крайне урезанном составе, все же была необходимость большую его часть оставлять в Швеции, в том числе, чтобы у Дании не возникло желание, пользуясь случаем отвлечения России на юге, начать действовать и оттяпать себе юг Швеции. Но лучших бойцов Борис Августович привел с собой и даже совершил беспрецедентный переход. За двадцать дней умудрился прибыть в Киев.
— Итак, господа, что мы имеем с этим долгожданным пополнением… Корпус из восемнадцати тысяч штыков и сабель под командованием Бориса Августовича Саксонского и двенадцать тысяч человек в корпусе под командованием фельдмаршала Флеминга. Первое, что нам жизненно необходимо решить прямо сейчас, — это утвердить, кто же будет осуществлять общее оперативное командование этим объединенным соединением, — произнес я и в упор, не мигая, посмотрел на Флеминга.
Это был уже старый, глубоко больной и уставший человек. При взгляде на него складывалось стойкое ощущение, что ему бы последний год, ну максимум два своей жизни, лучше провести где-нибудь в покойном кресле у камина, рассказывая внукам о былых заслугах и, возможно, неспешно диктуя мемуары.
Но нет! Дрезден назначает этого престарелого, задыхающегося фельдмаршала командовать корпусом, которому в грядущей кампании предстоит крайне быстро перемещаться и воевать отнюдь не так, как привык за свою долгую кабинетную и плацевую карьеру саксонский военачальник. Что это? Тонкий саботаж со стороны моего союзника? Мол, чтобы русский царь не искал легких путей и помучился с нерасторопными генералами?
То, как уже научился воевать наш Мориц — он же Борька — с теми легкими и мобильными войсками, что были у него в наличии, требовало совершенно иного ритма. Мышление старого вояки, физически и морально не способного принимать тактические новшества, будет только губительно для общего дела.
Я был абсолютно уверен: Флеминг на склоне лет, на самом излете своей карьеры — когда старые полководцы обычно лишь идеализируют свои былые заслуги и цепляются за замшелые парадные уставы, — просто не способен принять абсолютно новый подход к ведению маневренной войны. Ну не Суворов же он, Александр Васильевич, чтобы оставаться непобедимым и всегда прогрессивным?
— Не хотели бы вы, господин Флеминг, остаться при мне и стать моим старшим военным советником во всей этой огромной, сложной, многогранной кампании? — мягко, но с явным монаршим нажимом спросил я у старика. — Мне нужны мнения.
Подспудно всё это звучало весьма прозрачно: не хотел бы он прекратить заниматься ерундой, поберечь остатки здоровья и отдать все свои войска — вполне на законных основаниях, в рамках наших прямых договоренностей с польским королем — под начало молодого и хищного Бориса Августовича.
Флеминг тяжело вздохнул и перевел взгляд на Фридриха Августа — на принца, служить которому в качестве суверена этому старому фельдмаршалу уже вряд ли когда-нибудь придется. Хотя из столиц регулярно приходили тайные донесения о том, что Август Второй Сильный тоже изрядно сдал.