Это была старая каменная каланча, доставшаяся в наследство от турок при взятии Перекопа. Русские инженеры надстроили ее деревом сразу на семь метров. Теперь с этой верхотуры в хорошую оптику можно было осматривать практически всё протяжение перекопских оборонительных линий.
Ласси уверенно раздвинул звенья своей тяжелой подзорной трубы голландского производства, которую искренне считал лучшей во всей армии (ведь в государев бинокль ему смотреть еще не доводилось). Взгляд генерала скользнул по степи, за исключением лишь самых дальних западных кордонов.
Однако ему было практически ничего не видно там, на скрытом маревом востоке, где в эту самую минуту принимала на себя страшный удар Донская русская армия, по указу императора уже переименованная в Новороссийскую. Там лишь вспухали густые клубы порохового дыма.
Ласси резко сложил трубу и повернулся к замершим в ожидании адъютантам. Лицо его было жестким:
— Готовьте масштабную вылазку! Такого шанса мы упускать не имеем права. Мы ударим во фланг туркам всей своей силой. Разворачивать порядки линиями, а при малейшей угрозе кавалерии — немедленно перестраиваться в каре! Пусть сейчас же выдвигаются наши лучшие силы. Все те свежие полки, что недавно прибыли, полностью сформированы и умеют быстро маневрировать на поле боя. С Богом, господа!
Пётр Петрович Ласси давил в себе эту жгучую, отравляющую разум ревность. Эмоции были неправильными, совершенно не подобающими его высокому чину, но ничего поделать с собой опытный генерал не мог. Его терзала навязчивая мысль, что всё самое важное и передовое в армии словно бы происходит без его прямого участия.
И даже тот неоспоримый факт, что в конце концов именно он является командующим Южной русской армией, имеющей стратегический приоритет перед армией Донской, не спасал положения. Выходило, что здесь, на южном театре военных действий, где рядом нет государя-императора, Ласси — полновластный главнокомандующий. Но даже это осознание не слишком-то тешило его уязвленное амбициозное самолюбие.
Он отправлял в дело новые полки. Те самые, которые по всем канонам следовало беречь исключительно для правильного линейного боя, где подобным регулярным войскам не должно быть равных ни в дикой Азии, ни уж тем более в просвещенной Европе.
В столице шептались, мол, настоящие, лучшие войска теперь готовят только на новых закрытых полигонах. А разве у Ласси войска хуже? Разве не он весь последний год, остро осознав, насколько ревностно государь относится к своим новым армейским любимчикам, муштровал вверенные ему дивизии до кровавых мозолей? Разве его пехота не умеет наступать ровными, несокрушимыми линиями? Да он лично выделил из числа своих лучших пехотинцев и гренадеров три отборных полка и выучил их атаковать «косым строем»! А ведь этот сложнейший маневр считался просто невообразимым, недостижимым идеалом всей линейной тактики.
Ну да ладно. Своих, лично проверенных ветеранов он пока побережет в резерве. Ласси хищно прищурился. Ему до смерти хотелось посмотреть, как покажут себя в настоящей кровавой бане те хваленые части, что были вымуштрованы молодым Суворовым на столичных полигонах. Или тем дерзким выскочкой, которого так страстно любит фортуна — учитывая, как феноменально прошла зимне-весенняя кампания, в результате которой гордая Швеция фактически превратилась в покорного вассала Российской империи. Вот пусть теперь эти любимчики понюхают турецкого пороха.
— Ждать! — рявкнул фельдмаршал Матюшкин, жестко одергивая своих порывавшихся в атаку полковников. — Дайте им выйти в атаку. Не трогайте турецкие пушки, пусть они думают, что мы не способны накрыть. После все сделаем.
В нынешней России насчитывалось всего четыре фельдмаршала — разумеется, не считая самого государя, носившего звание генералиссимуса. Примечательно, что из этой четверки высших военачальников трое получили свой фельдмаршальский жезл буквально в течение последнего года, а то и считанных месяцев.
Но Матюшкин, доводящийся императору дальним родственником, искренне считал (и государь это мнение разделял), что он получил вполне серьезный боевой опыт и не зря носит свои эполеты. А уж та новейшая теоретическая — да и практическая — база, в которую его тайно посвятили, делала его полководцем совершенно иной формации. Далеко не каждому генералу в империи было дозволено хотя бы близко прикоснуться к подобным секретным тактическим знаниям.
И именно эти знания диктовали фельдмаршалу непреложное правило: сейчас нельзя даже намеком показывать врагу, какие именно страшные сюрпризы для него уготованы. Никакой преждевременной суеты.