Воспользовавшись замешательством последнего выжившего врага, сержант разорвал дистанцию, отскочив метров на двадцать по траншее, и тут к нему на помощь наконец-то подоспели свои. С фланга по прорвавшимся на гребень туркам тут же ударил дружный залп метких стрелков, который мгновенно проредил ряды наиболее сильных и удачливых штурмовиков, сумевших дожить до этого момента.
— Трубите первое отступление! — резко опустив подзорную трубу, бросил Матюшкин.
Он буквально спиной почувствовал, как напряглись штабные. Он прекрасно видел эти немые, недоуменные взгляды других офицеров свиты. Они явно считали, что своим приказом главнокомандующий прямо сейчас обесценивает кровь и героизм русских солдат, продолжавших отчаянно рубиться на гребне вала.
И это было странно. Ведь все эти тактические маневры с заманиванием противника подробно обсуждались на военных советах накануне! Более того, Матюшкин понимал, что даже в какой-то степени повременил с этим приказом. Начинать отход нужно было именно сейчас, иначе станет слишком поздно. Главный страх фельдмаршала заключался в том, что обезумевшие от крови турки на плечах отступающих русских егерей могут на рывке ворваться во вторую, основную линию обороны.
Сквозь грохот боя Гаврилов услышал пронзительный сигнал рожка.
— Всем уходить за вторую линию!! — срывая голос, прокричал сержант, дублируя приказ.
Егеря начали организованно откатываться назад, по ходам сообщения. Но сам Гаврилов остался на месте, лицом к наступающему врагу. С ним же, не сговариваясь, остался и его плутонг — те десять обстрелянных, верных товарищей, которые за месяцы боев спаялись в единый, нерушимый боевой организм.
Они собирались стать арьергардом. Их задачей было любой ценой хоть ненадолго задержать турок здесь, на первой линии, чтобы османы не смогли разогнаться и ворваться на спинах отступающих егерей в основные редуты. Гаврилов, как опытный вояка, прекрасно понимал страшную истину: если возникнет реальная угроза прорыва второй линии, русская артиллерия не будет разбирать, где свои, а где чужие, и ударит шрапнелью, накрывая в том числе и отступающие русские части. Этого допустить было нельзя.
В пролом на валу, завывая, выскочила свежая толпа — человек двадцать янычар устремились прямо на этих десятерых смельчаков.
Русские ответили синхронно. Прогремел слитный залп из пистолетов и неразряженных штуцеров. Пятерых передовых турок словно ураганным ветром сдуло с насыпи. Падая под ноги своим же, убитые и раненые османы своими телами создали кровавую пробку, помешав задним рядам с ходу перепрыгнуть бруствер. Тем самым они спасли плутонг Гаврилова — враги не смогли навалиться всем скопом, и теперь их ждала плотная стена из десяти ощетинившихся русских штыков.
А потом началась та самая беспощадная рукопашная схватка. Новые армейские уставы, написанные по передовым правилам войны, гласили: если командир допустил дело до штыковой — значит, тактика провалилась, и бой уже наполовину проигран. Но, парадоксальным образом, именно к этому «провалу» русские полки готовили с устрашающей основательностью.
Уклон. Резкий, ломающий кость удар кованым сапогом в коленную чашечку одному из наседающих турок. Тут же молниеносный перенос внимания на другого — тот делал отчаянный выпад тяжелым ружьем с примкнутым граненым штыком. Гаврилов, танцуя в этой кровавой мясорубке, сделал спасительный шаг в сторону, уходя с линии атаки, но… спиной натолкнулся на точно такой же выпад третьего османа. Холодная сталь с тошнотворным хрустом вошла в бок, легко пропоров плотное сукно егерского мундира и глубоко разрезая плоть.
В эту краткую секунду Гаврилов горько пожалел, что до их взвода так и не доехали легкие стальные кольчуги, которыми командование в последнее время решило экипировать подобные штурмовые и ударные роты. В пробитом боку резко стало горячо. Густая, липкая кровь обильно, толчками полилась вниз, пропитывая панталоны. Но эта страшная боль почему-то не парализовала волю, а лишь подстегнула сержанта, впрыснув в кровь звериную ярость. Он начал действовать еще более решительно и безжалостно.