Пожалуй, впервые за всю кампанию Петр Петрович Ласси искренне сожалел о том, что в расположение войск еще не вернулся Стрельцов, неуловимый комиссар Южной армии. Вот этот человек, с его невероятными шпионскими талантами и диверсиями, наверняка смог бы заранее вскрыть замысел врага или предложить хоть какой-то действенный контрплан.
Но обещание выплатить полторы тысячи рублей серебром за живого и, как потом цинично прояснили адъютанты, тысячу рублей за мертвого турецкого командира — это была весьма внушительная сумма. Целое состояние! Таких денег с лихвой хватало, чтобы в полках немедленно нашлись отчаянные горячие головы, готовые рискнуть всем и ночью отправиться за линию фронта, чтобы достать этого турецкого артиллерийского самородка и приволочь его в русский штаб.
Между тем, когда к позднему вечеру штабными писарями были окончательно подсчитаны все кровавые итоги двух локальных сражений, была составлена общая реляция для столицы. Фельдмаршал Матюшкин, проявив благородство, не настаивал на том, чтобы в итоговом документе пестрели обличительные строки про явную неудачную вылазку войск Ласси. Разумеется, командующие честно описали государю сам факт засады. Но они постарались грамотно сгладить впечатление, перекрыв эту неудачу поистине огромными цифрами общих потерь османской стороны.
— До двенадцати тысяч отборных солдат и офицеров безвозвратно потеряла турецкая армия всего… — сообщали скоро Ласси на Военном Совете.
Казалось, — елей на уши, при том, что русские потеряли шесть тысяч. Но… Такие размены уже укоренились, как поражение.
Но все же в этих коротких локальных столкновениях Россия выигрывала. И если в ближайшие дни случится еще хотя бы три-четыре подобных кровопролитных стычки, они вполне могли бы стать финалом этого нескончаемого генерального боя за Перекоп, окончательно сломив хребет обороняющимся османам.
Нужно только бы решить вопрос с турецкой, или все же скорее, с французской артиллерией.
— Воздушные бомбы у неприятеля, — докладывал Матюшкин. — Сие говорит о том, что нужно быстрее бить ворога.
— Побили уже, — парировал Ласси.
Как же изменилось положение дел и позиции! Ранее было все наоборот, Ласси просто не верил в то, что активным сидением за линией обороны можно наносить большой урон противнику. Теперь, после работы османской артиллерии, он, пусть не хотел себе в этом признаться, начинал опасаться идти в лоб на врага.
Между тем, доклад продолжался.
В качестве трофеев были захвачены тридцать два турецких орудия, пять расшитых золотом полковых знамен и чуть менее двух тысяч пленными. Легкораненых османов в этот раз в турецкие потери даже не стали вписывать, хотя счет им шел на многие сотни.
При этом Матюшкин сознательно не хотел, чтобы итоговая реляция о прошедшем сражении получилась слишком уж бравурной и хвалебной. Как ни крути, а между ним и фельдмаршалом Ласси всегда существовала негласная, но весьма жесткая конкуренция за милость государя.
— Стоим, господа. Пока мы переходим в глухую оборону, — решительно отчеканил Ласси на срочном Военном Совете. — Турки, а может быть, их хитроумные учителя-французы, кажется, нащупали способ, как с нами воевать. Но мы не дадим им передышки. Продолжаем отрабатывать передовые позиции врага меткими стрелками. Дозволяю свободную снайперскую «охоту» всем егерям, свободным от дежурств и караулов. Кроме того, требую от комиссаров Тайной канцелярии немедленно предоставить мне детальные планы работы по подрыву боеспособности противника в его тылу!
Фельдмаршал теперь окончательно и бесповоротно принял стратегию активной обороны, решив по максимуму использовать те технологические и тактические преимущества, которые имелись у новой русской армии. И уже к утру тройки метких штуцерных стрелков в зеленых мундирах массово выползали на охоту в нейтральную полосу. Даже если выбивать в день всего по две сотни турок — а с учетом того, что главная охота будет вестись целенаправленно на турецких офицеров и артиллеристов, — то это нанесет врагу невосполнимый урон.