Мы тогда присоединили к Российской империи Восточную Пруссию, жители Кенигсберга уже присягнули на верность нашей короне, а русские полки триумфально взяли ключи от Берлина, вытряся из прусской столицы огромный выкуп только за то, чтобы на ее улицы не зашли вдоволь пошалить дикие калмыки и казаки. И всё это было отдано просто так, одним росчерком пера, ради фанатичной любви к прусскому королю!
И вот подспудно — причем я даже не сразу осознал, что же меня истинно гложет изнутри, — я до одури боялся, что у моей дочери родится именно этот человек. Тот самый предатель русских интересов. А раз на свет появилась девочка — так это же просто замечательно! Найдем ей со временем достойного, знатного жениха в Европе и постараемся сделать так, чтобы Российская империя еще больше укрепила свои позиции на континенте благодаря этому династическому браку.
Очнувшись от этих глубоких размышлений, я огляделся. Сейчас я находился в Киеве и стоял на залитой солнцем площади у древних стен Киево-Печерской лавры. Прямо на моих глазах заканчивался торжественный молебен уходящим на южный фронт солдатам свежего корпуса.
Мне было откровенно плевать на то, что изрядная часть этого регулярного войска, особенно среди наемных офицеров и новых специалистов, состояла либо из убежденных протестантов, либо из ревностных католиков. По моему негласному, но строгому распоряжению все желающие, вне зависимости от их личной веры и конфессии, имели полное право присутствовать на этом православном молебне, стоя плечом к плечу со своими боевыми товарищами.
Более того, я сам настоял на том, чтобы военные полковые священники перед походом не делили солдат на «своих» и «чужих», ведь проливать кровь за интересы России им всем предстояло одинаково красную… И мы потратили время на то, чтобы решить, как быть с этими религиозными аспектами.
Но я стоял и сдерживал глупую улыбку. Что там? Сражение было у Перекопа? Знаю, без подробностей, без подсчета последствий. Пусть ведомство военное проанализирует и доложит. А пока… Господи, спаси и сохрани всех воинов православных, а такоже и иных, кто готов кровь пролить за Россию.
Глава 19
Киев.
12 июля 1726 года.
Звучали разные молитвы, на многих языках. Но прежде всего работали православные священники. Всех, кто был в Киеве вывели на молебен. И в этом была еще одна важная задумка — занять представителей киевского духовенства, чтобы они меньше реагировали на некоторые обстоятельства, что параллельно проходили в городе.
Разумеется, перед этим следовало озаботиться волокитой — выбить письменные дозволения солдат-инородцев, чтобы в случае смертельной раны и отсутствия их полкового пастора, отпеть бедолаг по нашему, православному обряду. Для человека сугубо гражданского, нюхавшего порох разве что на праздничных фейерверках, такой прагматичный, почти бухгалтерский подход к смерти казался бы кощунственным сумасшествием. Они ведь еще даже не выступили, еще не познали вшивой окопной правды, дизентерии и рваного железа в животе!
Но я-то знал наверняка: под картечью атеистов не бывает. Смерть всех ровняет. Я был абсолютно уверен, что больше половины этих бравых протестантов — саксонцев, шведов, немцев, — умирая в душных русских лазаретах под крики хирургов, примут причастие из рук нашего батюшки с потертым крестом, если рядом не окажется кальвиниста или лютеранина. Православные полковые священники, само собой разумеется, проявят должную пастырскую гибкость.
С католиками, правда, всё обстояло куда сквернее. Имперская машина выстраивалась так, что для православного уха скупой протестантский хорал был куда терпимее, чем латинская месса. Католики с их Папой, иезуитами и недавними польскими обидами находились на противоположном, враждебном полюсе. Но ничего, посмотрим, как можно вывернуть и эту проблему на пользу государству…
Грохнул сигнальный выстрел из двенадцатифунтовой пушки, заставив вздрогнуть стекла в окнах. Пора было махать платочками, включать «Марш Славянки», пускать скупую мужскую слезу. Но ничего из этого не было.
Корпус выступал. Мерный, тяжелый гул тысяч кованых сапог и копыт ударил в спрессованную сухую землю, поднимая над киевскими улицами желтое облако пыли. В лучах утреннего солнца слепяще блестели граненые штыки-багинеты, начищенные медные бляхи сумок и тяжелые эфесы офицерских шпаг. Солдаты шли ровными, вколоченными шпицрутенами «коробками», готовые лить свою и чужую кровь за Российскую Империю.