Это было чертовски эмоциональное зрелище. Провожать войско высыпал, казалось, весь Киев. Толпы облепили обочины, деревянные заборы, лезли на крыши подольских камениц. Женщины голосили в голос, бросая под ноги марширующим гренадерам цветы и крестя их вслед; суровые усатые мещане хмуро терли кулаками покрасневшие глаза. Во всем этом разливалось нечто древнее, сакральное — великая жертва на алтарь грядущей победы.
Но главное, ради чего я стоял здесь, на возвышении, вдыхая смешанный запах конского навоза, оружейного масла и дешевого табака, было достигнуто. Киевляне прониклись. Толпа, еще недавно глухо роптавшая на постой войск и реквизиции, теперь чувствовала себя единым организмом с этой армией. Дарованная им сильная эмоция пробила броню местечкового упрямства.
А ведь еще неделю назад пахло порохом совсем иного свойства. Я всерьез ожидал бунта. Ждал, что казацкая старшина мутнет воду, а городские низы возьмутся за вилы. Но сейчас, вглядываясь в эти заплаканные, но восторженные лица, я понимал: мы выиграли эту битву за умы. Мощные, отдающие громом проповеди во всех соборах и, самое главное, в Успенском соборе Киево-Печерской лавры, сделали свое дело.
Напечатанные в лаврской типографии пафосные газетные реляции и раскиданные по ночам агентами «подметные письма» с грамотными призывами — вся эта информационная кампания блестяще сыграла на окончательное укоренение имперского духа в этом древнем русском городе.
В этом мире считай, что никто и не работал с общественным мнением. А зря, судя по всему, что уже было сделано здесь, в Киеве, ранее в Петербурге, подобная работа давала немалые дивиденды. Шло формирование русской нации, сплоченной, монолита, а не лоскутного одеяла, где каждый городок сам по себе.
Как только последний запыленный солдат арьергарда корпуса Бориса Августовича Саксонского скрылся за поворотом, а тяжелые фуры обоза втянулись в лесную просеку, спасительная меланхолия слетела с меня, как старый парик.
Я резко развернулся на каблуках, едва не сбив с ног зазевавшегося адъютанта.
— Срочный государев совет! — рявкнул я, делая первый размашистый шаг в сторону своей временной резиденции.
Свита мгновенно пришла в движение, зашуршала шелками и зазвенела шпорами, семеня следом.
— К себе сходите, доклады возьмите, быстро переговорите с подчиненными. Неча заявляться на Совет неподготовленными, — сказал я, выпроваживая свиту. А сам направился в резиденцию.
Выбирая ставку в Киеве, я стоял перед выбором из двух укрепленных локаций. Первая — Губернаторский двор внутри грандиозной Печерской фортеции, опоясавшей Лавру. Эти неприступные бастионы, гласисы и равелины приказал насыпать еще мой предшественник в этом теле, в далеком тысяча семьсот шестом году. Там, за земляными валами, находились арсеналы, гауптвахты и главные казармы. Место надежное, как сейф, но суровое. Я выбрал его сперва, когда еще не решил вопрос о потенциальных бунтарей-казаков. Сейчас они должны быть уже где-то на подходе к Воронежу, чтобы дальше… В Сибирь.
Однако я выбрал второй вариант для своей резиденции — куда более роскошный, но потребовавший спешной фортификации. Дом Митрополита Киевского в Верхнем, Старом городе. Великолепные двухэтажные палаты в стиле вычурного мазепинского барокко с лепниной, позолоченном резном дереве и изразцовыми печами. Правда, чтобы спать спокойно, мне пришлось приказать обнести подворье двойной цепью рогаток, выставить усиленные гвардейские караулы с заряженными фузеями и перекрыть соседние улицы деревянными шанцами.
Зато теперь Губернаторский двор и Печерская крепость полностью ушли под нужды армии и части моего правительства, которые вынуждены были прибыть в южную столицу Российской империи.
Весь город стал сплошным военным хабом, как сказали бы в будущем. Война требовала таких чудовищных объемов фуража, пороха и провианта, что старых лаврских складов не хватило. Интенданты выгребли всё. Под военные нужды реквизировали даже богатые каменные усадьбы казацкой старшины на Подоле.
Кстати, на днях, инспектируя эти склады на Нижнем городе, я зашел в одну такую усадьбу. Массивные своды, слюдяные оконца, тяжелые дубовые двери с коваными жиковинами… Она мало чем отличалась от теремов, в которых сидели бояре еще в начале правления моего «батюшки» — тишайшего царя Алексея Михайловича. Город застыл в прошлом, но моя армия, печатая шаг, прямо сейчас уносила его в будущее. Правда еще немного постарались зодчие начала века.
А ведь этот Дом митрополита был настолько статусным зданием, что я, признаться, поначалу его просто недооценил. Сам Варлаам Вонатович исправно являлся ко мне на аудиенции в суровую Печерскую цитадель, всем своим видом демонстрируя иноческое смирение. О том, какое вызывающее роскошество скрывается за стенами его резиденции в Верхнем городе, я узнал много позже, да и то — из случайно оброненной фразы одного из киевских дьяков. Явно не лестной фразы. Здесь, впрочем, как и в будущем, люди крайне ревностно относились к стяжательству и жизни в роскоши представителей духовного сословия.