Когда я впервые переступил порог этого здания, то даже крякнул от удивления. По сути, это было эталонное барокко. То самое, которое искусствоведы моего времени назовут «украинским», а кое-кто, скрипя зубами — и «мазепинским».
Внутри резиденция подавляла великолепием. Высоченные своды, тяжелая, покрытая сусальным золотом резьба по дереву, масштабные фрески на библейские сюжеты, в которых явно угадывались лица местных благотворителей. Но истинным произведением искусства были печи, облицованные дорогим полихромным изразцовым кафелем. Изумительная лепота, в которую были вбуханы колоссальные деньги.
Мой Летний дворец в Петербурге, со своими спартанскими голландскими интерьерами, на фоне этих хором казался домиком зажиточного бюргера, да и Зимний серьезно уступал этому царству золота и глазури. Помнится, что Петр Великий как-то Меншикова отчитал за то, что у того во дворце в Петербурге были такие роскошества, что и русский царь позволить себе не мог.
Я шел пешком, в окружении своей охраны. Опасно, не без этого. Но именно тут важно было еще показать, что я не боюсь этого народа, что я считаю его своими подданными. Ну и пусть бы еще дали мне повод затянуть удила, а кому и удавку на шее.
— Государь, Ваше Императорское Величество… — внезапно одернул меня за рукав камзола Макаров.
Я недовольно повернул голову, смерив кабинет-секретаря тяжелым взглядом. Подобная фамильярность, граничащая с нарушением субординации, была совершенно не свойственна моему самому тактичному и доверенному помощнику.
— Что стряслось, Алексей Васильевич? — Ваше Величество, низвергнутый Варлаам… Он вновь у ворот своего былого дома прямо в пыль дорожную улегся. Путь преграждает, — понизив голос, быстро сообщил Макаров, нервно комкая в руках треуголку.
Я усмехнулся. Но быстро посерьезнел.
— Прикажете силком прогнать? Али бока намять? То мигом, — сказал мой сегодняшний начальник смены телохранителей.
Я покачал головой. Еще не хватало делать его мучеником. Ведь того и добивается. Не глупый он, Варлаам.
— Вот же неуемный старец… — я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ну да сам напросился. Давай-ка его, Алеша, под шумок от сегодняшнего праздничного марша, праздника ухода корпуса на войну, тихонько в крытую карету. И с надежным конвоем — на восток. До Казани, а там посмотрим. Думается мне, мы только что обрели первого архиепископа Американского, — криво усмехнулся я.
Макаров понимающе кивнул и растворился в толпе свиты.
А я продолжил шаг, перебирая в голове историю падения этого строптивого иерарха. Варлаам Вонатович был фигурой крупной, и именно он мог составить серьезнейшую оппозицию моему верному цепному псу, патриарху — Феофану Прокоповичу. Собственно, митрополит и встал в глухую оппозицию. Этот киевский владыка просто не соизволил приехать в столицу, посчитав ниже своего достоинства присутствовать на действе, которое я повелел назвать церковным собором, и на котором новым русским Патриархом был избран Феофан.
Логика Варлаама была прозрачна: мол, без присутствия древнейшей Киевской кафедры подобные выборы русского Патриарха не могут считаться каноническими и легитимными. И этим своим высокомерным демаршем он сам, собственноручно, подписал себе политический и духовный приговор.
Однако, рубить с плеча я тогда не стал. Ситуация в Малороссии висела на волоске: часть казацкой старшины уже сидела в казематах Тайной канцелярии, Киев находился в предбунташном состоянии. Если бы я тогда жестко ударил еще и по митрополиту — горожане могли бы взяться за дреколье. Пришлось проявить дипломатическую гибкость.
Варлаам не был арестован. Он просто получил сухое официальное уведомление за подписью нового Патриарха Всея Руси о том, что статус его кафедры понижен. Киевская митрополия прекращала свое существование, становясь отныне Архиепископством Малоросским. Причем территории новой Новороссии из его юрисдикции изымались в отдельную епархию. А следом легла бумага с выражением моей высочайшей монаршей воли: явиться в Петербург для получения дальнейших распоряжений о своей судьбе.