И что вы думаете? Этот деятель примчался ко мне сюда, в Киев! Добился аудиенции и принялся сладко петь о том, что дескать всецело поддерживает мои реформы. Но тут же, мягко стеля, начал гнуть свою линию: мол, нужно выстроить особый порядок, вернуть Киеву былую автономию, как в те благословенные для них времена, когда местное духовенство почти не подчинялось Москве, а их представители откровенно игнорировали заседания Синода.
К чему мне подобная фронда в тылу воюющей империи? Да и не нравится мне, когда кто-то пытается сделать из меня простофилю, податливого на лесть и ложь. А ведь пробовали окрутить, словно бы прививки от малоросской лжи Мазепы мне недостаточно было.
Скоро мы свернули на широкую улицу Верхнего города. Впереди, за линией свежевырытых шанцев и рогаток, возвышалась громада бывших митрополичьих палат. Мне подали коня. Рядом было грязно. Шли земляные работы по оборудованию дополнительных укреплений у моей резиденции.
Еще метров четыреста и я натянул поводья, осаживая коня. Прямо у кованых ворот разворачивалась немая, но от того не менее драматичная сцена. Двое дюжих гвардейцев Преображенского полка, не обращая внимания на летящие из-под рясы проклятия, безжалостно запихивали упирающегося, растрепанного Варлаама в неприметную черную кибитку с задернутыми шторками. Дверца захлопнулась, щелкнул замок, и возница тут же хлестнул лошадей нагайкой.
Я провожал взглядом удаляющийся экипаж без капли жалости. Я почти каждому даю шанс одуматься и встроиться в новую систему. Но на Варлаама в архивах Тайной канцелярии скопилась уже пухлая папка.
Слухачи доносили мне всё. И то, как он тайно сносился с недобитыми мазепинцами. И как вел переписку с Пилипом Орликом, который, сидя в Европе, попытался взять знамя сепаратизма в свои руки. Мало того, этот «святой старец» умудрился наладить контакты с казаками-предателями, бежавшими под крыло османского султана, и — что самое непростительное! — с некрасовцами.
С теми самыми отщепенцами Дона, которые стали настолько откровенными врагами мне и всей Российской Империи, что я отдал недвусмысленный приказ и одновременно посыл им: если в ближайшее время не придут с повинной головой — сжечь их камышовые городки дотла, пустить на дно, беспощадно выжигая из истории само упоминание о том, что такие когда-то топтали русскую землю.
Варлаам играл в слишком опасные игры. А в моей империи монополия на опасные игры принадлежала только одному человеку. Мне.
Варлаам, видимо, всерьез уверовал, что сможет и дальше безнаказанно гнуть свою линию. Наверняка этот упрямец окончательно утвердился в своей неприкосновенности в тот самый день, когда был избран новый русский Патриарх. Логика у низвергнутого митрополита была железобетонная, чисто византийская: мол, я — светский государь, и со своей земной властью уже не посмею влезть в церковные дела и тронуть второго после Патриарха человека в иерархии. Тем более Патриарха, которого сам Варлаам в душе считал нелегитимным. Просчитался, святой отец. В моей империи неприкасаемых нет.
Я криво усмехнулся, шагая по гулким коридорам своей временной резиденции. А ведь интересная мысль мелькнула. Если я всех этих упрямых вольнодумцев, буйных казаков, привыкших к степной анархии, да это малороссийское духовенство, вечно тянущееся к шляхетским вольностям, скопом отправлю осваивать Америку… Как скоро там, за океаном, появится Новая Украина?
Мысль была настолько дерзкой, что я даже остановился у окна. А что? Освоение новых земель требует отчаянных, зубастых людей. Интересно, а как в их казацком понимании будут представлены индейцы? Впрочем, для сплочения любой нации нужен внешний враг. Значит, вместо крымчаков и турок врагами будут назначены какие-нибудь ирокезы или команчи. Пусть там строят свои сечи и льют кровь во славу Российского герба над Новым Светом.
Я отвернулся от окна и прошел в кабинет, где уже вовсю кипела работа.
Если быть до конца честным, я сам был поражен тем, как стремительно здесь, на юге, меняется общественное мнение. Буквально недавно Киев, да и в целом вся Малороссия, напоминали пороховую бочку, готовую взорваться от одной искры. А сейчас… Сейчас я нутром чуял, как каждому, от последнего подольского школяра до богатого войта, до одури хочется быть сопричастным этой надвигающейся Великой войне. Хочется греться в лучах славы грядущих побед русской армии.
— Вот для этого нам и нужно как можно больше побед. Люди хотят быть сопричастными к великому. И Россия тогда выглядит сильной, с которой воевать, все равно, что И я рассчитываю, что они не заставят себя ждать, — негромко, но веско произнес я, оглядывая свой «походный кабинет». За длинным дубовым столом, заваленным картами и реляциями, замерли несколько моих доверенных учеников-секретарей, ловя каждое слово. — Всё ли вам понятно, господа?