И в эту же секунду тишину над озером разорвал неестественно громкий, тяжелый грохот.
Глава 3
Окрестности Хаджибея.
16 июня 1725 года.
— Бах! Бах! Бах!
Это был не треск обычных кремневых мушкетов. Звук был хлестким, низким, словно лопнула стальная струна толщиной с корабельный канат. Нелепая лодка внизу мгновенно окуталась густым, сизым облаком сгоревшего пороха.
Из-под фальшбортов, словно черти из табакерки, разом выскочили шестеро дюжих, широкоплечих гребцов. Никакой паники. Никакой суеты. Лихо, синхронно, как единый механизм, они ударили веслами по воде и начали стремительно отгребать назад, в камышовые заросли — туда, где их не достала бы ни одна пуля турецкого авангарда.
А на холме уже царил кровавый хаос.
Воздух разорвал истошный, захлебывающийся крик. Двое гигантов-янычар, стоявших впереди султана, рухнули как подкошенные. Одному тяжелая свинцовая пуля пробила медный щит и разворотила грудь, второго отбросило назад с простреленным горлом. Кровь брызнула на расшитые золотом полы султанского халата.
Ибрагим-паша, вжавшись в чужую спину, с расширенными от ужаса глазами смотрел на убитых. Дистанция от озера до вершины холма была огромной. Ни один мушкет, ни один янычарский штуцер в мире не мог бить так далеко и с такой чудовищной, дьявольской точностью. Ни один, кроме тех, что сейчас, очевидно, находились в руках русских диверсантов.
Солнце Империи еще даже не взошло над полем боя, а его лучи уже начали стремительно гаснуть в крови.
Поручик Преображенского полка Василий Иванович Куравлев лежал на небольшом плоту, в густой, пахнущей тиной и гниющими водорослями камышовой крепи, стараясь даже дышать через раз.
По всему выходило, что зеленый мундир преображенца, на которую была накинута маскировочная накидка, он носит последние дни. Если выживет сегодня, путь ему лежал прямиком в Полк Почетного караула — новую, абсолютную элиту гвардии, личный резерв Императора для задач немыслимой дерзости.
Солнце нещадно палило спину, пот заливал глаза, разъедая кожу, но Куравлев не смел даже смахнуть его. Он ждал. Ожидал в этой чертовой лодке, замаскированной под крестьянскую плоскодонку, когда на вершину лысого холма, возвышавшегося над степью в четырех сотнях шагов, взойдет султан.
Приказ, полученный перед рейдом, был жесток в своей математической расчетливости. Султана требовалось как минимум тяжело ранить, посеяв панику на самом верху. Но истинной, главной целью был Великий визирь. Именно в Ибрагим-паше, в его изощренном, по-европейски холодном уме русский штаб усматривал главную угрозу.
Но сверхзадача операции крылась в другом. Куравлев должен был доказать всей этой стотысячной османской армаде один простой факт: отныне для них стреляет каждый куст. Каждая ложбина таит смерть.
«Пусть замедляют марш. Пусть не досыпают, выставляя тройные караулы. Пусть истощают себя, возводя шанцы на каждом привале. Мы должны вырвать у турка три недели, измотать его до полусмерти», — так звучал приказ, отданный в унисон командующим Южной армией фельдмаршалом Петром Ласси и комиссаром армии Стрельцовым.
Все, больше нет возможности выжидать. Нужно делать дело и уходить. Убить, да хоть бы того офицера, который смотрит, как идут турецкие полки с холма. С того самого места, рядом с которым должен быть сам визирь, и даже султан.
Поручик подобрался, привстал, оттолкнулся шестом от илистого мягкого дна полуозера-полуболота, приблизился к лодке.
— Готовсь… — одними губами выдохнул Куравлев.
Из-под фальшбортов лодки, не издав ни единого лязга, плавно поднялись пять граненых вороненых стволов. Три штуцера на каждого стрелка лежали рядом, заранее заряженные.
Медленно лодка вышла из зарослей. Иначе просто не видна цель. Но был расчет на то, что никто не увидит в появлении лодки опасности. Мало ли… кто может появиться почти что в центре всего воинства турецкого? Так не воюют, по крайней мере, в регулярных войсках.
Это были лучшие люди полка. Самородки с абсолютным глазомером. Те, кто не крестился в ужасе и не кричал, что это дьявольщина — бить прицельно на четыреста шагов, когда в Европе и со ста в сарай не попадают.
— Пали! — гортанно бросил поручик.
Пять нарезных винтовок рявкнули почти слитно, единым пушечным раскатом. Оружие выплюнуло в раскаленный степной воздух тяжелые, невиданные конусные пули, на донцах которых был отлит вензель Петра Алексеевича. Отдача едва не опрокинула стрелков на дно лодки.