— Да такие уж выросли.
— Ты свои мышке бросил?
Он кивнул головой. Ирочка задумчиво показала свои боковые щербатые резцы.
— У меня тоже скоро будут новые. Я бросила свои зубки в батарею и сказала: «Мышка, мышка, поиграй и обратно отдай».
— Ну не так, Ирочка, — упрекнула Нина. — Зачем тебе старые зубки? Как надо?
— Ах да! — вспомнила Ирочка. — «Мышка, мышка, возьми себе зуб костяной, а мне дай стальной». А у тебя золотые, да?
— Да. А кого ты больше всех на свете любишь?
— Больше всех, всех?
— Да!
— Нину!
— А почему?
— Она всех красивей!
— Ну а папу?
— Ну, и папу тоже. — В ее голосе прозвучали снисходительность и раздумье. — И папу, конечно.
— А он что, красивый?
Она задумалась.
— Папа-то? Нет! Он любит Нину, он вчера мне сказал...
— Николай, ну как тебе не стыдно? — нахмурилась Нина. — Молчи, Ирочка, а то я тебя не буду больше любить. Стой! Я тебе галстук завяжу! Пусти его, Ирочка!
Она поднялась, опустилась возле него на колени, быстро перевязала галстук, расправила воротничок и вдруг обхватила Николая за шею да так и замерла.
— Ну, Нина! — сказал он нахмурившись. — При ребенке-то? — Он всегда пугался ее порывов.
Она молчала, но он чувствовал на своих щеках жар ее щек и то, как дрожали губы.
— Тетя Нина! — недовольно крикнула Ирочка. — Ты же меня жмешь!
В это время в дверь осторожно постучали.
— Нина! — быстро шепнул Николай. — Пусти же!
— Войдите! — крикнула Нина.
Вошел гинеколог и остановился на пороге: в его руках была колбаса, банка сгущенного молока, еще что-то.
— Извините! — сказал он, отступая.
Нина оправила волосы и встала.
— Ничего, ничего, — сказала она, улыбаясь. — Складывайте все это на стол, Семен Митрофанович, и садитесь. Вы ведь знакомы?
— Немного, — ответил Лось, покраснел и замялся.
— Садитесь, садитесь! Сейчас я тебе, Ирочка, сделаю бутерброд с твоей любимой колбаской. А нитки вы мне купили?
Лось не отвечал и испуганно смотрел на нее.
«А жалкий он какой, — остро и быстро подумал Николай, — и ведь все равно она уйдет к нему».
— Здравствуйте, Семен Митрофанович, — сказал он очень громко и протянул ему руку.
Так они и сидели вчетвером, пили чай и разговаривали.
Хризантемы на подзеркальнике
Актриса позвонила из театра своему другу и пригласила его на просмотр.
— Но, дорогая моя, я ведь уж был на генералке, — ответил он, думая, что и отказаться неудобно, и пойти нельзя — столько работы и все спешная, — может быть, сделаем так: после просмотра я заеду за тобой, и мы...
— Ну, — холодно ответила актриса, — если вы, Николай Семенович, так уж заняты...
— Что же ты сердишься, чудачка? — испугался он. — Я к тому, что ведь я был на генералке.
— Да нет, пожалуйста, пожалуйста, — ответила она и бросила трубку.
«Начинается! — тоскливо подумал Николай, машинально беря перо и что-то поправляя на гранке. — Вот не было печали...»
Но через час, выходя из цветочного магазина с букетом розовых хризантем, он уже думал: «Конечно, я свинья! Как же так? У нее такой решительный день — будет обсуждение, придут рецензенты, фотографы, актеры из других театров, — все будут, а меня не будет — нет, конечно, она права».
Темнело. Он шел по парку. Уже зажглись фонари. Продавщица ландышей на углу сунула остановившейся против нее парочке последний букет, опрокинула корзинку на спину и вошла в цветочный магазин. В окне ресторана второго разряда «Иртыш» появилась рука в манжете и повесила разноцветную надпись: «Сегодня у нас блины», а другая, женская, поставила стакан круто взбитых сливок. Заревело радио. Он постоял и решил: «Вот что — позвоню ей, извинюсь и приглашу поужинать, а то будет всю ночь киснуть, а утром просмотр». Он толкнул дверь и вошел.
В «Иртыше» еще никого не было, только в вестибюле возле золотой китайской вазы с драконами стояли двое: метрдотель с ассирийской бородкой и женщина — они тихо разговаривали. Николай равнодушно скользнул по белому шелковому пальто и красному берету с волнистой прядью волос, подумал, что он где-то все это уже видел, и хотел пройти, как вдруг метрдотель громко сказал:
— И сами знаете, пока не было такого указания, вы были у нас самой дорогой гостьей, — и развел короткими волосатыми пальцами.
Николай остановился и стал присматриваться.
Это была девушка — голубоглазая, черноволосая, тонкая, с продолговатым, очень белым лицом и бровями, прямыми, как стрелы. Он давно уж не видел ни такой яркой белизны, ни таких стремительных бровей. «Да, но где же все-таки мы встречались?» — подумал он и вдруг вспомнил: «Два года тому назад в студии — она читала тогда монолог Лауренсии, а потом что? Вышла замуж, кажется?»