Нина посмотрела на него, но ничего не сказала.
Так они молча и вышли на ее улицу — дальше молчать было невозможно, и он весело сказал:
— А я, кроме шуток, ревную. Быстрицкий в тебя определенно влюблен. Он так тебя...
— Оставь! — оборвала она и спросила: — К ней сейчас можно?
— К кому это?
Она раздраженно поморщилась.
— Ну, к Ирине же! Это где-то тут?
Он остановился.
— Нет, ты в самом деле помешалась, — ответил он убежденно. — Во-первых, она в морге. Ее режут.
Губы Нины дернулись, и она сказала:
— Идем!
Так они опять шли и молчали.
Всю ночь он не спал, то есть не то что не спал, но каждую секунду чувствовал возле себя покойницу, — засыпал и помнил — повесилась! Просыпался и вспоминал: она повесилась.
Нина, покрытая простыней, лежала неподвижно с закрытыми глазами, и нельзя было понять, спит она или нет.
У него болела голова, но тоска была еще сильнее, и скоро нельзя было уже разобрать, где тоска, а где голова болит, — все одинаково ныло и раздражало.
Когда он проснулся в четвертый раз, постель Нины была пуста.
Он полежал, прислушался к тишине, потом встал, накинул халат и пошел в соседнюю комнату. Тикали часы, горела только одна голубая люстра, и было почти темно. Нина в крошечном островке света сидела в кресле и курила. Когда он вошел, она посмотрела и стряхнула пепел. Взгляд у нее был опять простой и усталый, и в эту кратчайшую секунду он вдруг понял и почувствовал страшно много, а прежде всего то, что ближе ее у него нет никого на целом свете и, кроме как сюда, идти ему уж не к кому.
— Ну что? — спросила она тихо. Тогда он молча опустился на колени и обхватил ее ноги.
Она бросила папиросу и положила ему на голову руку. Он жадно схватил ее и прижал к лицу.
— Ну, что с тобой? — повторила она после паузы.
— Если бы ты знала, если бы только знала, Ниночка, — горячо и быстро заговорил он и задохнулся.
Она гладила его по голове и ничего не спрашивала.
— Мне сейчас хоть умереть! — вырвалось у него горячо.
Она осторожно освободилась от его рук и встала.
— Постой-ка, пойду поставлю чайник. — Она вышла, а он так и остался на месте. Боже мой! Что за чепуха, что за неразбериха творится в его жизни! Жизнь такая ясная, такая честная и простая, а он... Нина ему самый близкий человек. Когда его обижают, или он сердится, или так устал, что всё его только раздражает, он бежит к Нине, и она всегда находит для него нужные слова. А сейчас случилась настоящая катастрофа — вчерашняя ночь смяла его, как грузовик зазевавшегося пса, — а он может бежать со своим горем к кому угодно, хоть к постовому милиционеру, но только не к ней.
Он думал и об этом, и еще о том, что он устал вертеться и врать, что приступи она к нему вплотную, и у него не хватит ни сил, ни умения ей солгать, но она вернулась в комнату и просто сказала:
— Пошли, милый!
Потом они сидели за столом и пили чай. Оттого, что в комнате было очень светло — она зажгла все огни, — ему стало легче, и он даже попробовал пошутить:
— Вот связалась ты с истериком. Уже и седина в волосах, а...
Но она положила на его руку ладонь и осторожно спросила:
— У тебя ведь что-то особое на душе, да?
Он кивнул головой.
— И в связи с Ириной?
Он опять кивнул.
— Так, может быть, расскажешь? — предложила она.
Он посмотрел на нее, открыл было рот, но увидел на столике хризантемы и вспомнил, как та, что в морге, заинтересованно и просто рассматривала в зеркале ямочку на горле, и жалобно попросил:
— Только не сейчас, ладно?
— Как хочешь, милый, как хочешь, — ответила она, и глаза ее вдруг вспыхнули и засветились по-прежнему.
— Ниночка, милая, — заговорил он вдруг. — Ну, скажи ты мне, — скажи ты мне, ради бога, неужели все дело в нем? Ведь Ирина молодая, талантливая, красивая... Вся жизнь у нее впереди, и вдруг из... нет, нет, никогда я в это не поверю.
Нина молчала.
— Ведь он же скот, пошляк! — тоскливо продолжал он, и на глазах у него даже выступили слезы. — Это же нелепость, что в нем есть? Желтые ботинки да шляпа?! И она отлично понимала это!
— Ты с ней встречался накануне? — спросила Нина не глядя.