Николай слушал ее и смотрел на стену, а потом спросил:
— А эллинист?
Она только поморщилась.
— А сын?
Она тихо покачала головой.
Он сел рядом и задумался.
— Вот как ты, — проговорил он про себя.
Она протянула руку и взяла его за галстук.
— И опять узлом. Ну-ка, стой-ка! — И, сосредоточенно нахмурившись, стала его перевязывать.
Он вдруг пощупал ее лоб.
— Э-э! Дорогой товарищ, да у тебя жарок. А ну-ка, приляг, я достану аспирин.
Он прошел к стенной аптечке, нашел и принес порошок, развернул и, строго нахмурившись, поднес к ее губам стакан воды и напоил из своих рук.
— Ложись теперь!
И сам сел рядом.
— Вот и тут, и тут ниточки, — сказал он серьезно и слегка перебрал ее волосы. — Сегодня ты моя любовь!
Она молчала.
Он посидел еще и встал.
— Ты лежи, я пойду поставлю чай и напою тебя с малиной, а потом придет Ленка...
— Николай, — сказала она сонно, — что такое: я верно хочу спать.
Что-то очень далекое и мимолетное, как воспоминание о чем-то, появилось, сверкнуло в его глазах и вновь исчезло.
— Поспи, — сказал он серьезно, — я тогда разбужу.
Она привычно повернулась на бок и закрыла глаза, — он посмотрел на ее утомленное, как после тифа, лицо, тихо повернулся и вышел. И сейчас же за стеной зазвонил телефон. Он снял трубку и заговорил.
Когда он возвратился, она, уже застегнутая, припудренная, сидела и курила.
— У меня, кажется, часы врут, — сказала она, — ты не заметил, сколько там... — Губы у нее дернулись. Он подошел и осторожно обнял ее.
— Мне же надо идти, — сказала она нежно. — Постой!
— Ну-ну, — сказал он хмуро, — не надо так. Иди-ка ляг опять. А я сяду рядом.
Прошла целая бездна времени — часа три-четыре.
На улице вдруг потемнело, потом зазвенел о стекло чистый, быстрый дождь, и снова выглянуло солнце и стало светло.
Ленка и Сергей пробрались на цыпочках мимо их двери.
Били часы.
Она лежала укутанная в манто, он сидел возле нее. Вдруг зазвонили у парадного.
Он встал.
— Кто-то чужой, — сказала Нина, не отпуская его руки, — не открывай, хозяева дома.
Он осторожно освободился.
— Нет, Ниночка, уже шесть! Это ко мне, в десять мы вылетаем.
— Куда, милый?
Она даже не встревожилась — ничего не доходило до нее. Он поглядел, она улыбалась счастливо и бессмысленно, как спящая.
Он подошел, отпер дверь комнаты и возвратился.
— Пока только в Ленинград.
— Хорошо, милый! — согласилась она. — Я тебя...
— Лежи, лежи, я сейчас пошлю Ленку — она тебя проводит. Вы скажите дома, что я уже давно уехал.
Теперь Нина уже сидела и смотрела на него во все глаза.
— Меня не будет месяц. За это время обдумай все и реши!
— Да, родной! — ответила она, сияя печальными и тихими глазами.
Отворилась со звоном парадная дверь, и по коридору прошли люди. Заговорила Ленка. «Дома, дома».
Он выпрямился.
— Но только думай и решай.
— Я пойду провожу тебя, милый, — сказала она, вставая.
— Лежи, лежи, — он прижал губы к ее лбу, — ух, какой жар. Придешь домой — и сразу в кровать. За тридцать восемь ручаюсь. Сразу ложись, слышишь?
— Слышу, милый. А проводить?..
— Не надо! Долгие проводы — лишние слезы. Я в сорок первом году тоже тебя не проводил. Ну-у! — они обнялись. — «Прощай, прощай и помни обо мне!» Откуда это? Помнишь?
— Из второго акта «Гамлета».
— Ошиблась — это самый конец драмы, но все равно два ноль в твою пользу.
Вошла Ленка и сухо сказала:
— Нина... Ах, ты уж готова. Идем, я тебя уложу. Боже мой, пышет как печка. Николай, я тебя провожаю. Идем, Нина, — и она увела ее.
Они уехали на вокзал. Нина лежала в полузабытьи, но бреда не было.
Сергей подошел и осторожно пощупал ее лоб губами. Она, как заводная кукла, открыла и закрыла глаза.
— Ну, как? — спросил он, присаживаясь рядом, и погладил ее по щеке.
Она поняла, о чем он спрашивает, и ответила:
— Все!
— Все? — посомневался он.
— Мы с ним расстались.
Сергей подумал.
— Позвонить Григорию? Или пусть Лена придет?
Она покачала головой.
— Сколько сейчас времени?
— Часов семь. Сейчас посмотрю точно.
— Не надо, Сережа. Дайте мне, пожалуйста, туфли. Я пойду одна.
— Одна? Да вы...
— Я пойду одна.
Он подумал:
— Да, пожалуй, что так лучше. Только постойте — я вас довезу хотя бы до вашего переулка.