В квартиру она вошла сама. Комната в такт с пульсом прыгала перед ней, но она аккуратно разделась перед зеркалом, повесила манто и вошла в столовую. Григорий и Петушок сидели за столом и строили небоскреб за небоскребом. Она подошла и тихо погладила Петушка по волосам. Он быстро обернулся.
— Мамочка, а мы небо... небо... как, папа, надо?
— Небоскреб, — скосоротился Григорий и робко улыбнулся Нине.
— Не-бо-скре-бб! — с удовольствием выговорил Петушок. — Мамочка, в нем шестьдесят пять этажей, только кирпичей у нас не хватает. Папочка говорит: надо купить.
— Я завтра же куплю, Петушок — сказала Нина. — Ой, какой же домина! — Она поглядела на Григория, — Гриша, я, кажется, гриппую, посмотри, милый, есть температура?
Также потерянно ухмыляясь, он поднял руку, пощупал ее лоб и испугался.
— Да у тебя к сорока! Боже мой, где ж ты была! Тебе надо сейчас же лечь!
— Сейчас пойду лягу, зайчик! И тебе тоже пора.
— Ну, мама, — возмущенно вскочил Петушок, — и всегда ты меня... — И вдруг воскликнул: — Сразу после театра пойдем! Ага?
— Я не пойду в театр, милый, — ответила Нина. — Иди, детка, спи! Спокойной ночи, милый! Завтра я тебе подарю книжки со зверями.
— Те, что в шкафу? — обомлел он.
— Те, что в шкафу, милый, иди спи.
— Ой, ма-мо-чка! А ты говорила — нельзя их уносить из шкафа, они чужие.
— А сейчас будут твои, иди, милый, иди.
— Даша!
Даша уже стояла в дверях, строгая, замкнутая, неумолимая, как все няньки, когда их детям пора спать.
— Идем, Петя! Видишь, у мамы головка болит. Нельзя ее огорчать!
Нина пошла и легла. Бред захлестывал ее.
У нее было странное чувство нереальности мира, того, что вещи выходят из своих осей и их подбрасывает в такт пульсу. Звуки — сдвинутый стул, хлопнувшая дверь — стали резкими и жесткими, как звук бича. Даже собственный голос звучал как чужой.
И только что она закрыла глаза, как появились желтое актерское фойе в театре и почему-то буфет с матовыми рядами серебра. Потом — бегущее стадо овец, потом — волны. Нет, так не годится, подумала она и крикнула:
— Гриша!
Он пришел и остановился возле двери.
— Ты... завтра позвони с утра в амбулаторию... как бы у меня... — Мысли у нее путались, и она говорила уже с трудом. — Не надо было столько ходить по улицам.
— А... — начал он и осекся.
— Ну, конечно, шаталась, дура, по улицам, — сердито и просто ответила она и поморщилась от боли, — а потом поехали с Ленкой к ее тетке, там еще померзла. А ты уж невесть что и подумал, глупый. Нет его, уж и в Москве нет... Он...
И это были последние разумные слова, дальше уже поползли пауки.
Париж! Париж!
Как хорошо работается рано утром, когда еще только что встало солнце, небо зеленовато, листы в саду тихие и задумчивые и в устье каждого стоит круглая чистая капля, когда зяблики и щеглы порхают и ходят прямо по дорожкам, а в соседнем садике вполголоса разговаривают две старушки — молочница и семидесятилетняя жена содержателя бистро, а ты встал сам, включил плитку, сварил себе кофе, раскусил редиску и пишешь, сидя в халате и туфлях, и черт с ними, с противниками, — пусть себе гавкают. Но:
— Ваше преподобие, — сказала Марта из коридора, — к вам ведь опять тот.
Лафортюн, красивый, синеволосый, похожий на индейца, повернул голову и, продолжая писать, спокойно спросил:
— И опять не называет своей фамилии?
— Нет! — Лафортюн все писал. — Сказать, что вы спите?
— Попросите его подождать. Я сейчас.
Он дописал фразу до конца, перечитал ее, аккуратно промокнул ее пресс-папье, встал, оправил перед зеркалом ворот халата и неторопливо прошел в приемную. Хотя солнце еще было низко, в приемной сверкали стекло и бронза — всю стену занимало большое окно. Раньше здесь помещался специальный шкаф с немецкой Богословской энциклопедией, сорокатомным французским словарем святых и толстым томом булл и церковных уложений — сейчас осталась только Богословская энциклопедия, а все остальное заменили другие книги.
Когда Лафортюн вошел, посетитель стоял и приглядывался к заглавиям.
— Здравствуйте, — радушно в затылок сказал Лафортюн. — Мы, кажется...
Затылок гостя и в самом деле показался ему знакомым. Но тут посетитель повернулся к нему и спросил:
— Узнаете?
— Боже мой! — воскликнул Лафортюн в страшном волнении. — Неужели это вы? Николай!
Они крепко обнялись и сели.
— Я знал, что они вас вырвут оттуда, мы с вашим послом были и тут и там, — говорил он, с восторгом смотря на Николая. — Да вы уж, наверное, сами знаете!