Костю так и передернуло — всего меньше он хотел бы видеть Онуфриенко. Он молча поставил цветы, подошел и включил свет.
— И нечего тебе было сидеть в темноте, — сказал он сварливо, — оставь цветы, помнешь!
Словно не слыша, Онуфриенко отвернул край розовой бумаги.
— О-о! — потянул он одобрительно. — Дельно и в самый раз! Где достал? Кому? Возлюбленной?
— Какие у тебя все противные слова, — мучительно поморщился Костя.
Онуфриенко вдруг поднял голову и с любопытством, внимательно посмотрел на него.
— Э-э, да она тебя, кажется, турнула, — догадался он. — Ну что ж молчишь? Турнула, да? Ладно, твое дело! Бери корзину, пошли.
— Куда?
— Сколько раз я тебя просил: не кудыкай, не будет пути. Ну, раскачивайся же! Я тебе говорю: запаздываем. Верно, откуда цветы-то?
— Наверно не украл, а дали! — агрессивно и грубо ответил Костя.
— Знаю, что украсть не сумеешь, — презрительно усмехнулся Онуфриенко, — спрашиваю, кто дал.
— Профессор Ященко.
— Что-о? — У Онуфриенко на секунду даже отнялся язык. — Какой профессор Ященко? Я серьезно спрашиваю!
— Да я серьезно и отвечаю. Тот самый.
С минуту они молча смотрели друг на друга.
— Где он живет? — вдруг быстро спросил Онуфриенко.
— Оставь, пожалуйста, — резко оборвал его Костя, — что еще за допрос! Следователь, что ли?
— А то, что ты мечешь! — засмеялся Онуфриенко. — Говоришь, а что говоришь — не знаешь. Ященко за любую поганую рассаду удавится.
— Ну? Это ты правду сказал? — иронически покачал головой Костя.
— Вот тебе и ну! Я такого скота еще и не видывал! Злой, мелочный, мстительный! И гад! Я и его Клавдию Ивановну знаю. Тоже профессор — по хорошим делам! Попади ей в лапки — век не забудешь! Не врач, а инквизитор!
Онуфриенко встал и застегнул пуговицы.
— Готов? Так бери цветы и пойдем. — И он протянул руку к корзине.
— Не хватай, говорю! — рассердился Костя.
Онуфриенко вдруг расхохотался.
— Да нет, ты что, действительно все это приготовил для Ниночки? — Костя молчал. — Дурак! Вот действительно идиот! Ты знаешь, как она тебя с ними турнет? Такие же покойникам носят — он же тебе лилии и нарциссы дал, самые что ни на есть кладбищенские цветы! Ну, ты идешь или нет?
— Куда?
— Опять кудыкаешь? К одной интересной женщине в одну интересную артистическую компанию — устраивает это тебя или нет? Ну, и корзину бери, там она как раз кстати. Эта дама толк в цветах не знает. Цветы и цветы! Дай сюда! Пошли! Ехать далеко, вызовем авто!
Глава 4
Ехали они действительно долго, проехали парк им. Горького, весь в белых и синих огнях, потом прилегающую к нему небольшую темноватую площадь с одиноким полосатым киоском под фонарем. Тут уже пошли совсем грязные и темные улицы, и наконец автомобиль дернулся и остановился перед пузатым, двухэтажным, видимо еще купеческим, особняком. В окнах верхнего этажа сквозь ажурные занавески звучала музыка — то рояль, то патефон, то радио.
— Дай сигнал! — приказал Онуфриенко шоферу и выскочил из кабины. После третьего гудка из темного парадного выбежал высокий худой человек и подскочил к Онуфриенко.
— Ну, слава богу! А я думал, что не приедете. Все в порядке... она...
— В порядке! — ответил Онуфриенко и открыл дверь кабины. — Ну, вылезай, Костя, только осторожнее с бутылками. Вот, знакомьтесь: мой друг, артист Любимов. Это — мастер цирка, зови его Владимир.
Костя и мастер цирка пожали друг другу руки. Мастер цирка оказался парнем лет тридцати, очень высоким, худым, с пышными волнистыми волосами, — автомобиль стоял под окнами, и Костя мог хорошо разглядеть его. Он был с головы до ног весь какой-то жухлый, палевый — волосы его были ржаво-рыжими, тщательно запудренное простецкое лицо со вздернутым носом было осыпано золотистыми веснушками, джемпер был светло-шоколадный, брюки-бриджи и просто рыжими, такими же, как затейливо инкрустированные туфли-лодочки. Даже напульсник на руке, покрытой рыжим пушком, был из желтой кожи. А в общем мастер цирка чем-то напоминал желтую ящерицу.
— Спирта не привез? — спросил Онуфриенко мастера цирка.
— Литр.
— Ну и хватит. И скажи... — Они о чем-то тихо поговорили, и потом Онуфриенко спросил громко: — А из баб кто?
— Любы нет. Позвонила, что муж вернулся ночью.
— Врет?
— Врет, конечно, хахаль к ней пришел, тот, косой.
Посмеялись над хахалем.
— Ну, а моя тут?
— Твоя-то тут. Два раза о тебе спрашивала.