Бомба разрывается и рассылает по всем направлениям обвинения в несправедливости, варварстве и неслыханной жестокости. Даже самый закоренелый приверженец традиций Капитолия, охочий до смертельных Игр, кровожадный зверочеловек не может игнорировать, пусть и на краткий миг, весь ужас создавшейся ситуации.
Я беременна.
Новость не сразу доходит до сознания зрителей. Сначала она должна оглушить их, потом улечься в их головах. И только затем, услышав подтверждение от других голосов, что это не шутка и не обман слуха, публика начинает вести себя как стая загнанных, израненных животных: люди стонут, кричат, требуют помощи...
А я? Знаю: моё лицо сейчас крупным планом на всех экранах страны, но я даже не пытаюсь овладеть его выражением. Ни к чему, потому что в этот момент я тщательно перебираю в уме сказанные Питом слова. Разве это не то, чего я больше всего боялась в связи со свадьбой, вообще в связи с будущим — потерять своих детей, дать им погибнуть страшной смертью на Голодных играх? И так бы оно сейчас и могло произойти, если бы только я не потратила свою жизнь на сооружение такой мощной защитной стены вокруг своей души, что в конце концов отвергаю даже саму возможность выйти замуж, завести детей и жить нормальной семейной жизнью?
Цезарь полностью теряет контроль над толпой, не спасает и звонок, возвещающий о конце интервью. Пит кивает публике на прощание и не произнеся более ни звука, возвращается на своё место. Я вижу, как движутся губы Цезаря, но царит невероятный хаос, и мне не удаётся расслышать ни единого слова. И только грянувший гимн, врубленный на такую мощность, что у меня все косточки вибрируют, указывает, к какому пункту программы мы подошли. Я автоматически поднимаюсь, вижу, что Пит тянется ко мне, и беру его за руку. Его лицо залито слезами. Насколько эти слёзы искренни? Являются ли они подтверждением того, что его преследуют те же страхи, что и меня? И не только нас — всех победителей? И вообще — всех родителей в каждом дистрикте Панема?
Я вглядываюсь в толпу зрителей, но перед моими глазами стоят лица отца и матери Руты. Их скорбь. Их потеря. Не думая о том, что делаю, я поворачиваюсь к Чаффу и предлагаю ему свою руку. Мои пальцы сжимаются вокруг культи, которой заканчивается его рука, и крепко держатся за неё.
Вот тогда это и происходит. Вся шеренга победителей соединяет руки. Некоторые — не раздумывая, как наркоши или Люси и Бити. Другие колеблются, но починяются воле тех, кто вокруг них — как Брут и Энобария. К завершающим аккордам гимна все двадцать четыре трибута стоят единым, неразрывным фронтом. Должно быть, это первая публичная демонстрация единства всех дистриктов со времени Тёмных дней. Судя по тому, что экраны вокруг внезапно темнеют, до властей доходит понимание того же. Поздно! Во всей этой неразберихе они замешкались и не отключили нас вовремя. Так что вся страна видела, что произошло.
На подиуме сейчас тоже воцаряется суматоха: свет выключили и мы вынуждены возвращаться в Тренировочный центр, спотыкаясь в темноте. Я потеряла Чаффа, но Пит уверенно ведёт меня к лифту. Дельф и Джоанна спешат присоединиться к нам, но как из-под земли выросший миротворец преграждает им путь, и мы едем наверх одни.
В тот миг, когда мы выходим из лифта, Пит хватает меня за плечи:
— Времени мало, так что говори сразу. Есть что-нибудь, за что я должен перед тобой извиниться?
— Абсолютно ничего, — отвечаю я. Он, конечно, взял на себя слишком много, не спросив моего согласия, но я даже рада, что ничего не знала заранее; у меня не было возможности отговорить его, не было времени ощутить вину перед Гейлом, которая могла бы повлиять на моё суждение о поступке Пита. А ведь то, что он совершил, открывает дополнительные возможности!
Где-то далеко-далеко есть место, которое называется Дистрикт 12. Там моим маме, и сестре, и друзьям придётся заплатить высокую цену за то, что случилось сегодня вечером здесь. И совсем близко — всего в одном коротком перелёте — находится арена, куда завтра мы с Питом и другими трибутами отправимся, чтобы понести собственную несправедливую и незаслуженную кару. Но даже если все мы умрём страшной смертью, что-то сегодня вечером на этом подиуме случилось такое, про что никто уже не сможет сказать, что этого не было. Мы, победители, подняли свой собственный мятеж, и, может быть, — я говорю только «может быть» — всей власти Капитолия не хватит, чтобы подавить его.
Мы стоим и ждём появления остальных членов нашей команды, но когда двери лифта открываются, из кабины выходит один только Хеймитч.
— Вы бы видели, что за кавардак там сейчас творится. Дурдом на свободе. Никто и шагу не смог ступить — всех разослали по домам, и даже отменили телевизионный обзор сегодняшних интервью.
Мы с Питом летим к окну и пытаемся разобраться в сумятице, царящей на улицах глубоко внизу под нами.
— Что они там кричат? — спрашивает Пит. — Требуют от президента остановить игры?
— Я думаю, что они сами не знают, чего им требовать. Раньше ведь такого никогда не случалось. От одной только идеи о чём-то заесться с властями у здешнего народа шарики за ролики заезжают, — говорит Хеймитч. — Но Сноу ни за что не согласится отменить Игры, это вы, конечно, и сами прекрасно понимаете.
Ещё как понимаю. Само собой, президент на попятную не пойдёт. Для него теперь единственный выход — нанести ответный удар, причём сокрушительной силы.
— Остальные — они точно пошли домой? — переспрашиваю я.
— А куда им было деваться — приказ есть приказ. Не знаю, насколько им повезёт пробраться невредимыми сквозь всю эту расходившуюся чернь на улицах.
— Значит, мы больше никогда не увидим Эффи, — грустнеет Пит. В прошлом году в утро начала Игр она не появлялась. — Передай ей нашу благодарность.
— И не просто буркни пару слов, а скажи что-нибудь такое-эдакое, особенное. Это же Эффи, в конце концов, — вставляю я. — Скажи, что мы безмерно ценим её, что она — лучшая сопроводительница, какая вообще когда-либо рождалась на свет, скажи... скажи, что мы любим её и не забудем до конца наших дней.
Некоторое время мы стоим в молчании, оттягивая неизбежное. Наконец, Хеймитч решается произнести:
— Ну что ж... Думаю, пора и нам попрощаться друг с другом.
— Какие будут последние наставления? — спрашивает Пит.
— Постарайтесь выжить, — мрачно отвечает Хеймитч. Похоже, что это теперь у нас такая приватная шутка. С бородой. Он быстро обнимает каждого из нас, и сразу видно — это всё, на что у него хватает сил.
— Марш в постель. Вам надо как следует отдохнуть.
Мне бы так много всего хотелось сказать Хеймитчу, да только он и так всё это знает, что там ещё говорить... К тому же в горле такой ком засел, что я всё равно не смогу выдавить из себя ничего путного. Поэтому в который уже раз я взваливаю разговоры на Пита.
— Береги себя, Хеймитч, — говорит Пит.
Мы идём через комнату, но у самой двери нас останавливает голос Хеймитча:
— Кэтнисс, когда ты будешь на арене... — начинает он и останавливается. На лице у него появляется гримаса, которая наводит на мысль, что я уже успела его в чём-то разочаровать.
— То что? — насторожённо спрашиваю я.
— Помни, кто твой истинный враг, — заканчивает Хеймитч. — Вот и всё. Теперь проваливайте.
Мы идём по коридору. Пит хочет зайти к себе, чтобы принять душ, смыть грим. Потом, через несколько минут, он придёт ко мне. Но я его не отпускаю. Уверена, что стоит только двери между нами захлопнуться, она будет заперта, и тогда мне придётся провести эту ночь без Пита. В моей комнате тоже есть душ. Я накрепко вцепляюсь в его руку и наотрез отказываюсь ослабить хватку.
Спим ли мы? Не знаю... Мы проводим всю ночь в объятиях друг друга, на границе сна и бодрствования. Не разговариваем. Каждый из нас боится потревожить другого в надежде, что нам как-то удастся улучить хотя бы несколько драгоценных минут отдыха.
Цинна и Порция появляются ни свет ни заря. Знаю — Питу пора уходить. Трибуты вступают на арену в одиночестве. Он нежно целует меня.