– Сьере лорды, у нас есть время. Предлагаю съездить в лагерь и пообедать. А через три часа вернуться сюда. Солдатам пусть привезут пищу из расположений.
Одобрительный гул. Нам подводят наших коней, и наша кавалькада направляется обратно. Благо до валов, окружающих нашу стоянку – не так и далеко. Эскортом двигаются позади нас личные охранники. Тушурцы, таскающие снаряды для требучетов из каменоломни, испуганно шарахаются к обочинам пробитой дороги. Хорошо, что дождей больше не будет. Погода уже морозная, и холода стоят устойчиво. Так что рабам сейчас полная… Извините, задница… Каждое утро три-четыре десятка замёрзших тел бросают в реку. Они уже начали рыть себе землянки. И мы смотрим на это сквозь пальцы. Сейчас нам нужна каждая пара рук. Потому что впереди – штурм…
– Обед мне в шатёр.
Захожу – внутри тихо, хотя вижу, что не один. Стоит гробовая тишина. Отстёгиваю застёжки лат, аккуратно ставлю их на специальную полку. Из-за ширмы высовывается головка Льян в берете:
– Сьере граф?
– Да, я. Где Аами?
– Ты чего, дочка?
– Папа Атти, а ты не будешь наказывать Каан?
– За что?!
– Но тушурцы убили много ваших…
– А скольких из них убила Каан?
– Ни одного! Она со мной была всё время!
– Так за что мне её наказывать? Пусть лучше подаст воды. Мне умыться надо…
Тушурка выходит из-за ширмы. В глазах – дикий ужас. Она действительно боится меня, словно саму смерть. И зря. Мухи – отдельно. Котлеты, соответственно – отдельно. Она ни в чём не виновата. Так что мне теперь, срывать на ней своё бессилие? Не настолько я низко пал…
– Принеси мне воды, надо умыться. Льян, спрячьтесь пока. Нечего тебе раньше времени на мужчину смотреть.
Та заливается краской и исчезает снова за ширмой, утаскивая за собой Аами. Каан стоит неподвижно.
– Ты чего? Давай воду, и побыстрее!
Как раз раскрывается полог, и в облаке пара появляется дежурный, затаскивая ведро горячей воды. Холодная в шатре находится постоянно. Отдаёт честь, выходит.
– Да шевелись ты, бестолковка!
Не хочу её ругать, но это единственное, что может вывести её из ступора, в который тушурка впала. Спохватывается, бежит к ведру, берёт его и тащит к скамеечке, на которой стоят другие вёдра. Начинает смешивать в пустом до нормальной температуры, а я пока стаскиваю с себя поддоспешник, а затем верхнюю и нижнюю рубашки, оставаясь голым по торс.
– Готово, госпо… Ах!
Она роняет ковшик себе на ноги. Пищит от боли. Хотя откуда ей взяться? Ковш очень лёгкий, из бересты. Глаза Каан становятся круглыми. Чего это она? Только тут соображаю, что до сегодняшнего дня она меня раздетым не видела. Рявкаю:
– Давай воду, и полотенце не забудь, дурёха!
Подхожу к лохани, наклоняюсь. Через мгновение тоненькая струйка приятно тёплой воды льётся мне на спину. Эх! Сейчас бы баньку… Но что толку мечтать? Ничего. Самое большее – две недели. Кыхт падёт, и мы отправимся домой. А там – полтора месяца, и Парда, а ещё – Ооли… Отфыркиваясь, умываюсь, потом забираю у женщины полотенце, растираюсь докрасна. Иду к своему сундуку. Достаю оттуда свежую рубашку, одеваю на себя. Грязную бросаю Каан:
– Постираешь.
– Сьере граф, обед принесли!
– Давай.
Прохожу снова к столу, усаживаюсь. Заходит дневальный с большим подносом, который полнёхонек. Каан так и стоит, держа рубашку в руках. Киваю ей: