Ланакэн встревоженно покосился на лежащего неподвижно Гаура. Пока шли к Убежищу, наслушался об его безумной схватке с врагами. Новичок выглядит умирающим. Кожа приняла мертвенный, бледно-серый оттенок, сгущающийся под глазами и у рта, дыхание слишком ослабло.
— Как он?
Соул хмуро взвесил в уме слова и тихо резюмировал:
— Нашинкован и отбит… что-то вроде того. Раны не серьёзны, но… их очень много. Проблема лишь в потере крови, на самом-то деле. Я зашил. Теперь остаётся ждать, уповая на его выносливость.
— Мне жаль его… Не хотелось бы вот так… Чтобы умер сразу же, как пришёл, — с удивлением обнаружил Осилзский. Тиннарис медленно поднял веки и едва слышно позвал:
— Соул! Лекарь!..
— Да? — наклонился к самым его губам Нгдаси, чтобы больному не приходилось тратить остатки сил на громкий разговор.
— Скажи ему, что я его убью, если посмеет жалеть меня. Так и скажи! Понятно! При-ре-жу! — в исступлении процедил пациент и снова провалился в беспамятство. Дыхание практически замерло, а потому пришлось перепроверить пульс. Биение слабое, но отчётливое.
— Слышал?
— Да. Не буду больше жалеть. Я… поражаюсь его яростью! Ненавидит меня даже в таком состоянии! — усмехнулся предводитель Убежища, позволяя другу наложить повязку на своё плечо.
Вначале Соул боялся, что Кири наслушается ругательств от бредящего под дурманом бойца. На многих его зелье влияло так. Какого же было удивление, когда услышал вновь вкрадчивый лепет Гаура. Тин обращался только ласковыми словами к кому-то. Имя не прозвучало ни разу. По крайней мере, его не услышал врачеватель. В таком состоянии из этого человека лезла вовсе не та часть, которая заставляла от одного взгляда в светлые, словно отражение неба на лезвии, глаза шевелиться волосы на теле Нгдаси. Впервые уроженец Тову понял: Тиннарису тяжело и одиноко, устал от того, чему учил с ранних лет отец. Выяснилось: пытался бросить, но жизнь не позволила. Новые утраты, новая боль… Новое желание разрушать… словно замкнутый круг, ловушка, где застряла душа, желающая свободы от предопределения. Столь нежен был когда-то с той женщиной… Непрошеная память воскресила вновь мгновения тепла и мира внутри. Ту утраченную часть натуры, упрятанную под пеплом сгоревшего счастья. К утру стал вдруг беззвучно плакать, умоляя вернуться, не оставлять, но иллюзия проходила, он трезвел…
Пробуждение крайне удивило: рядом сидит незнакомый мальчонка и буквально ловит вздохи; сверху свет от факела отражается в искристом тёмном камне. С большим трудом верится, что он в Убежище, но это очевидно. Вспомнилось упоминание о глухонемом отроке, обитающем при врачевателе. Должно быть, именно этот тихий малыш, теперь обрадованно улыбнувшийся. Никак не понять, почему при столь лёгких травмах лекарь вздумал капитально одурманить. И тут Тин надумал сесть. Вот теперь тело призналось полностью в собственном состоянии. Грандиозным усилием подавив вопль от неожиданной боли, всё-таки решил повременить с подъёмом. Чудится, будто каждая клеточка плоти пропитана невыносимым утомлением. Такого результата на незначительное действие не ожидал. Решил опробовать понемногу. Ноги явно работают, лишь в нескольких местах незначительные травмы, а на левой… Да, кажется, едва успел тогда уклониться. Рубанули сильно, но мог и вовсе остаться без конечности, так что надо радоваться. Впрочем… там бы это значило потерю жизни. На туловище тоже сильно тревожил только правый бок. Вот с руками хуже. Даже заволновался: не порвал ли связки, ибо невозможно и пальцем пошевелить. Всё-таки заставил левую подняться и попробовал дотянуться до лица. Однако мальчик жестами объяснил: пока шва на подбородке лучше не касаться. Нашлась причина снова расслабиться. Раздались торопливые шаги.
— Как он? А! Пришёл в себя! Отлично! Пока можешь погулять, Кири. И каким же образом тебе удалось уцелеть, а, Тин?
И тут в уме странным эхом отдалось: «А и правда… Каким образом?». Не помнит. Ничего конкретного не помнит. Какие-то обрывки. Мутные, невозможные…
— Я… не знаю… Я… везучий… Наверное. Не помню почти ничего. Кто и как меня спас там? Их же так много шло, — выяснилось, что говорить пока очень сложно: воздуха будто не хватает, а в пересохшей гортани зарождается кашель.
— Ты сам себя спас. Странная реакция на шок. Убивал, словно одержимый. А потом тебя Шоу нашёл и выволок оттуда. Мы считали уже, будто бы ты погиб, если честно, — не отвлекаясь от смешивания чего-то у себя на маленьком столике, поведал хозяин жилища.