— Молчите, — приказала я. — Не тратьте попусту силы. Мой дорогой Баранчик, что это вы устраиваете? Немедленно поправляйтесь, без вас при дворе скучно. И учтите, это приказ королевы.
Он улыбнулся, покачал головой, и невыносимая печаль сжала мне сердце.
— Мое Око погасло, мой Мавр покинул меня. Не оставляйте хоть вы меня, Баранчик.
— Ваше величество, вы принесли мне много счастья.
— Мы оба принесли друг другу немало радости за эти годы, — сказала я. — Но хватит о прошлом. Чем это вас тут поят? — Я взяла склянку, понюхала и узнала запах весьма эффективного эликсира. — Хорошее снадобье, — одобрила я. — Меня оно выручало не раз. Пейте, это придаст вам сил.
Он взял склянку, но руки его тряслись, и тогда я стала сама поить его с ложечки, как ребенка.
— Пейте все, до капельки.
Беспомощно улыбнувшись, Хаттон повиновался.
— Ваше величество, зачем вы так роняете свое достоинство!
— Роняю достоинство?! Вы — один из людей, которых я люблю. Они заменяют мне и мужа, и детей, каковых у меня никогда не было.
Хаттон был глубоко тронут моими словами, по его щеке сбежала слезинка. Я наклонилась к нему, нежно поцеловала и сказала:
— Вы должны повиноваться своей королеве, канцлер, а она приказывает вам немедленно поправиться.
Однако на сей раз Кристофер Хаттон не смог выполнить волю своей королевы.
Его смерть опечалила меня сильнее, чем я ожидала. Люди моего поколения уходили один за другим. Им на смену появлялись новые придворные, но я не знала, будут ли они мне так же беззаветно преданы, как прежние соратники. Эссекс, Рэли, Маунтджой из другого теста. Увы, время неумолимо, жизнь никогда уже не обретет былой вкус и аромат.
Смерть Хаттона стала тяжелой утратой не только для меня, но и для всей Англии. Этот вельможа был красив и любил блистать на балах, поэтому многие считали его вертопрахом, однако Хаттон обладал многими талантами. Еще в бытность вице-камергером он устраивал пышные церемонии и незабываемые празднества. Некоторые считали, что на большее он не способен, но я разглядела в нем задатки государственного деятеля, и со временем Хаттон стал лордом-канцлером королевства. Как и я, он отлично понимал, что главную опасность для страны представляют религиозные конфликты, неминуемо приводящие к гражданской войне. Достаточно взглянуть на то, что происходило в те годы во Франции. Нам приходилось лавировать между пуританами и папистами, и я сама не знаю, какая из этих партий вызывала у меня большее отвращение. Хаттон всегда говорил, что религия — дело личное, и воевать по этому поводу бессмысленно. Кое-кто даже подозревал лорда-канцлера в тайной приверженности католицизму, но я знала, что это неправда. Просто Хаттон, как и его королева, отстаивал принцип веротерпимости.
А каким блестящим он был оратором! Конечно, Хаттон был небескорыстен, обожал награды, но таковы все люди. Помню, как настойчиво добивался он права на владение лондонским поместьем элайского епископа, одним из богатейших в королевстве. В конце концов я сделала своему Баранчику этот подарок — ведь должен же он был где-то принимать гостей и, разумеется, свою королеву.
Мне было приятно, что это владение — дворец, церковь, виноградники, пашни — досталось Хаттону, моему доброму слуге и многолетнему воздыхателю. Особенно любила я его за то, что он так и не женился. Хаттон всегда говорил, что любит лишь одну женщину — свою королеву. Можно ли требовать от мужчины более красноречивого доказательства постоянства?
Итак, я понесла еще одну невосполнимую утрату.
Мне стало совсем грустно, и я позволила Эссексу вернуться ко двору.
За это время у него родился сын, мальчик, и мне было приятно, что ребенка нарекли Робертом.
У нас с Эссексом все пошло по-старому. По утрам мы играли в шахматы и карты. Однако принимать при дворе новоиспеченную леди Эссекс я не желала, и Фрэнсис осталась жить со своей овдовевшей матерью, как это было до ее замужества.
Меня радовало, что народ по-прежнему с любовью относился к своей стареющей королеве. У меня начали выпадать зубы, кожа покрылась морщинами, хоть и сохранила прежнюю белизну — уходу за кожей я всегда уделяла особое внимание. Волосы мои поредели, приходилось прибегать к помощи шиньонов и париков. Однако всякий раз, когда я являлась народу, меня приветствовали шумными приветственными криками. Победа над испанцами укрепила дух англичан, но дело было не только в этом. Другим монархам тоже случалось одерживать виктории, однако никому из них еще не удавалось заслужить столь восторженное поклонение подданных.
А все дело в том, что с самого восшествия на престол я ни на минуту не позволяла себе забыть о важности народной поддержки. В кругу придворных дам я нередко вела себя как настоящая мегера, мои фрейлины привыкли и к пощечинам, и к щипкам, я не считала нужным сдерживать раздражение, а разозлившись, не стесняла себя в выражениях. Так же вела я себя и на заседаниях Совета. Приближенные привыкли к вспышкам моей ярости. Однако я никогда не позволяла себе распускаться в присутствии простонародья. Иногда мне приносили преглупейшие петиции, кое-кто даже позволял себе высказывать критические замечания в мой адрес, но я держала себя в руках, изображая великодушие и терпение. Во все времена я играла роль милостивой монархини, и эта личина помогла мне сохранить народную любовь.